— Иди, Стано, иди… — подговаривала девушку какая-то старуха. Но в эту минуту дверь отворилась, и вошел высокий человек, закутанный в пелерину.
— Так, значит, ты здесь, солдат? — крикнул он, схватив музыканта за шиворот. — Сейчас же марш в обоз! Полк уже вышел, марш!
Труба захлебнулась. Солдатик повернулся кругом, стал во фронт и спрятал свой инструмент под мышку. Вслед за этим он выскочил в дверь: его вытолкнула длинная и злая рука офицера. Снаружи слышались шаги множества людей, фырканье лошадей, тарахтенье колес… И снова воцарилась тишина и молчание. Пушечная стрельба стала громче. Старики по-прежнему уселись на свои места, вдоль всех четырех стен, солдаты растянулись на голом цементе, тесно прижавшись друг к другу и засыпая. И снова послышался нарастающий шепот, прерываемый подавленными вздохами!
— Искала я его и в больницах и в амбулаториях… А видела ты, на кладбищах кресты со шлемами на верхушках, на что они похожи? Когда я пришла на кладбище, — священник причитал над умершими… как женщина причитал…
То здесь, то там вспыхивали печальные улыбки девушек — пятна света в беспросветном мраке всех этих человеческих душ. И какой-то солдат бормотал во сне:
— На пасху непременно купи Гаврилуце новую шапку.
И глаза у одних как-то странно суживались, у других становились огромными и неподвижными; у третьих взгляд застывал в глубоком унынии; иные пристально смотрели вперед, куда-то в неизвестность.
Дождь все сильнее хлестал в дверь, высокую, как в соборе.
В мясоед 1925 года Лайош Ковач, из Кэрпиниша, выдал свою старшую дочь Эсти за Петрю Кирилэ, сына Павла Кирилэ. Уже второй раз роднились между собой эти две самые уважаемые в селе семьи. Кирилэ были люди не слишком богатые, зато трудолюбивые и дружные, любители повеселиться, голосистые певцы, прославленные плясуны. Ковачи гордились и своим мадьярским происхождением, и тем, что они принадлежали к обширному роду известных возчиков и купцов, исколесивших половину страны в своих длинных, крытых рогожей повозках, запряженных малорослыми конями. Свадьба была веселая, шумная; к полуночи у гостей голова кругом пошла от лившейся рекой пшеничной водки и не прекращавшейся с самого вечера лихой пляски.
Вот тогда-то двоюродный брат жениха, двадцатичетырехлетний Ион Кирилэ, увидел сквозь густой, точно туман, табачный дым, что Анти Ковач, один из братьев невесты, прижал в угол Клари Сабо, целует ее и щиплет, а девушка, хихикая, позволяет ему это и сопротивляется только для виду.
Ион Кирилэ, пошатываясь, подошел к ним и гневно спросил:
— Эй, Анти, ты что делаешь с девушкой? Ты же знаешь: она помолвлена с моим братом.
— Да брось, ведь я ее не съем! — и Анти засмеялся, продолжая сжимать талию Клари. Засмеялась от щекотки и девушка, — она была слегка под хмельком, — и щелкнула Иона по носу. Раззадорившись, дал ему щелчок и Анти, и ни они сами, ни окружающие не заметили, как тяжело дышит не сводивший с них глаз Ион. Потом девушка, не вырываясь из объятий парня, опять щелкнула Иона, захлебывавшийся от смеха Анти — тоже, а Ион Кирилэ, побагровев, выхватил из-за пояса нож и, пырнув Анти раз и другой, распорол ему живот снизу доверху.
На свадьбе словно буря забушевала. Ковачи набросились на Иона, а родные Кирилэ, даже не сообразив, что случилось, кинулись его защищать. В бешенстве колотили кого попало, не разбирая… Когда поняли, что произошло убийство, все разбежались кто куда, чтобы не оказаться свидетелями на суде. Лишь несколько человек из семьи Ковачей и жених Петря Кирилэ потащили на жандармский пост Иона, который плакал навзрыд и требовал нож, — вонзить его себе в сердце.
На суде присяжные, все до одного румыны, под впечатлением речи адвоката, который три часа говорил не об убийстве, а о «тысячелетней вражде между румынами и захватчиками-венграми», нашли для Иона Кирилэ смягчающие обстоятельства — и убийца был приговорен к трем годам тюрьмы.
