Он сорвал один стебелек, смял в кулаке цветущий колос и понюхал его. Пахло травой; колос был зеленый, нежный; ости еще не кололись.
Ион сел под ореховым кустом и долго сидел там, глубоко задумавшись. Десять лет он с нетерпением ждал часа, когда вернется домой, а теперь, когда на горизонте виднелись крыши, — он остановился и сел в тени. Он не сознавал, что именно удерживает его на месте, но никак не решался пройти тысячу шагов, которые отделяли его от крайних домов села.
К Мурешу прошли ребята, гнавшие на водопой коров, и с любопытством поглядели на него. Затем проехали верхом какие-то пареньки, которые гнали к реке табун — с полсотни жеребят-двухлеток и трехлеток. Увидя круглые шляпы и короткие безрукавки пареньков, Ион понял, что они из Кэрпиниша, но не узнал их, и они не узнали его, а равнодушно проехали дальше, поздоровавшись с ним, как с чужим человеком. Ион подумал: «Чьи же это могут быть лошади?» В нем пробудились воспоминания об отважных похождениях детских лет. Перед его глазами встала картина: вот пареньки переправляются верхом через реку, колотя ногами по бокам плывущих лошадей, вот и он сам, мальчишка, среди них — он кричит от радости, испытывая смешанное чувство страха и смелости, легкое головокружение, ему и жарко и прохладно. Ион с грустью осознал, как много за время заключения он позабыл такого, что не могло быть забыто, что пробуждается по самому незначительному поводу и мучит его. Позднее прошли женщины, неся на поле еду в связанных за ушки кувшинах и в белых, как молоко, сумках. Он узнал их всех до одной, но сам остался неузнанным, и они, лишь мельком взглянув на него, безразлично кивнули и невнятно пробормотали: «Добрый день».
Лениво текло время; кругом царил нерушимый покой; перед глазами Иона чуть колыхалась пшеница, тихонько шелестела на ветвях листва, скользили тени; а он все лежал под кустом на краю тропинки и задумчиво чего-то ждал.
На востоке небо стало темнеть. Донесся торопливый, тоненький звон маленького колокола венгерской церкви в Кэрпинише, за ним, словно вдогонку, еще чаще и чуть тоньше зазвонили и в румынской церкви.
«Звонят к вечерне», — прошептал Ион Кирилэ и, став на колени, снял шляпу, перекрестился, затем снова сел на траву.
Вскоре послышались голоса, и появилась, говоря наперебой и смеясь, группа мужчин человек в двадцать. На плечах они несли косы. Почти все они были сверстниками Иона, с которыми он вместе плясал и за одним столом пил. Теперь они возмужали, кое-кто отпустил усы, у большинства — небритые подбородки покрывала густая колючая щетина. Все были обуты в сапоги или ботинки. Они мельком взглянули на Иона, перестав смеяться, сказали: «Добрый вечер», — и прошли, не узнав его.
Его уже никто не узнает. Не узнает его ни мать, пока он не заговорит, ни старые приятели и товарищи по гулянкам, пока он им не споет. Может быть, и Марика не вздрогнет, увидев его, и не заплачет от радости?
А как страстно ждал он первых встреч с односельчанами, как этого ждал, считая дни и часы, как живо представлял себе эти минуты, — ему даже стало сниться по ночам, будто он возвратился в село, и люди видят его, и окликают, дружелюбно смеясь. Именно так он всегда воображал эту встречу: ему будут дружелюбно улыбаться. Он нуждался в их смехе, в их дружбе, — ведь разлука была такой необычной.
И снова ожило мучительное сожаление, которое он с таким трудом заглушал. Яснее, чем когда-либо, вспомнилась ему та безумная ночь, когда он зарезал в постели спавшего пьяного Альберта; он снова увидел, как видел бесчисленное множество раз, бессонными ночами в тюрьме, приплюснутый нос без ноздрей, из которого воздух выходил с храпом, как у испуганного коня, запавшие губы, обнаженную, вспотевшую от сна, ритмично поднимавшуюся и опускавшуюся грудь, и это место, под левым соском, куда он вонзил нож. И снова захлестнули его стыд и отчаяние, от которых и в тюрьме он рыдал и жаловался, словно слабая женщина, проклинал час своего рождения и призывал смерть, под хохот и насмешки сожителей по камере.
Опять пришла к нему мысль, которая, как голодный пес, десять лет не отставала от него, — мысль, что он не сможет уже занять свое место среди других людей: ведь он убил человека! В то время ему ничего не стоило бы повеситься, если бы не вечная дума о Марике, если бы он непрестанно не вспоминал ее такой, какой видел в последний раз, когда она, лежа, под кустом ореха, ласково шепнула ему на ухо: «Боюсь, что у меня будет ребенок». Это воспоминание пробуждало в нем надежду, что все можно залечить, что она, Марика, исцелит его. А вот теперь надо отказаться от этой надежды.
