Вернее, кое-что он уловил, но ему все еще было неясно, к чему клонится дело. Между тем, умышленно или невзначай конюх упомянул в разговоре одно имя — имя его брата. Внезапно Ион понял: вот чем вызвана нерешительность людей в беседах с ним, с Ионом, вот разгадка истории со стройматериалами и кооперативом… Но он тотчас же отогнал эту мысль: «Глупости! Глупости! Почему бы так?» И Ион стал десятки раз мысленно перебирать прошлое: все, что связывало его с односельчанами, с селом, с братом, — и не находил ничего особенного. Тут все было ясно и просто. Его жизнь до войны текла спокойно, как река по равнине. Правда, однажды ее всколыхнуло до самой глубины, но это не касалось никого, кроме самого Иона, Михая и Руксандры. После войны он бросился в водоворот, и водоворот на миг затянул его на дно, а затем снова поднял на поверхность, и с тех пор Ион постоянно прокладывает себе дорогу своими могучими плечами, которые могут перевернуть хоть груженый воз. Раздел земель… Месть Георге Котуна, управляющего… Все это погребено в прошлом, и всякий, кто начнет раскапывать, не найдет здесь ничего плохого, позорного, сомнительного. Но в чем тут дело? Почему люди ведут себя с ним так странно? Его брат? Хм! Но что могло случиться с его братом? Как он работает? Как живет? Каковы его отношения с Руксандрой? Счастлива ли она? С этой минуты Ион, сам того не сознавая, стал подражать людям, не желавшим сказать ему правду в глаза: он начал как-то трусливо прятаться от самого себя, решив, что все это его не касается, что он не должен об этом думать. Об этой женщине… О ней… И все-таки последние дни он все чаще ловил себя на мыслях о Руксандре.
Теперь, идя домой, Ион мысленно ругал себя за то, что до сих пор еще не принял приглашения брата зайти к ним отобедать. «Какой дурак! Почему я не пошел к ним?» Ион испытывал сейчас какой-то радостный и в то же время мучительный трепет, неясную тоску и надежду. Им овладели какие-то тревожные мысли, даже страх.
Он воображал, что уже ничего не осталось от той бури, что когда-то разразилась в его душе, но теперь увидел, что он ошибался.
Задержавшись позже обычного в правлении, поглощенный своими думами, Ион торопливо шагал домой, вдыхая полной грудью прохладный и сырой ночной воздух. Пахло дымом, пригоревшим молоком, туманом. Как всегда, во дворах мычали коровы, скрипели колеса колодцев, лениво и хрипло, точно сонные, лаяли собаки. Только он, Ион Хуцуля, чувствовал себя не в своей тарелке. «Это из-за проклятого табаку», — говорил он себе. Табакерку он опорожнил еще в правлении, и теперь ему до смерти хотелось закурить. Эту дурную привычку он приобрел в последнее время и теперь уже не мог от нее избавиться: она вошла ему в кровь. В его одиночестве сигарета стала ему верным и неразлучным другом. Она просветляла мозг, заостряла мысль, успокаивала нервы. «Ничего не поделаешь, придется зайти в кооператив», — решил Ион и подумал, что это даже кстати: он увидит, что там происходит по ночам, почему так настойчиво советовал ему секретарь заглянуть попозже. «Только не закрыт ли уже кооператив: время-то ведь позднее».
Кооператив находился далеко, на самом краю села, в старом, затерянном в глубине запущенного сада барском доме, и добраться до него можно было лишь по вечно затопленному грязью переулку.
Выругав мысленно Народный совет, который, «черт бы его побрал, до сих пор не позаботился о том, чтобы высыпать хоть воз гравия в это болото», — Ион Хуцуля толкнул плечом калитку, вошел в сад и размашисто зашагал прямо по траве. Пройдя немного, он остановился. «Вот поди ж ты! Закрыто!» — проворчал он с досадой, увидев темные окна помещения. «Браво, продавец, так и надо! Постой-ка! А может, секретарь именно потому советовал мне побывать в кооперативе! Да, конечно, я должен бы заняться немного и кооперативом». Ион, раздраженный, повернулся, чтобы уйти, но, не сделав и двух шагов, снова остановился, потому что ему показалось… Да, да… откуда-то из темноты доносились звуки губной гармошки, на которой играли где-то близко… и мелодия была похожа на… Ион провел рукой по лбу, точно силясь что-то вспомнить, и чуть не крикнул: «Господи! Да ведь этот танец «киндию», так играет только мой брат Михай».
Словно из какого-то тайника, в уме Иона возникают картины детства: вот они вдвоем, он и брат, выходят вечером на берег речки, устраиваются под ракитой, и Михай начинает играть на губной гармошке. Обычно он прислонялся спиной к дереву, упирался локтями в колени, наклонял голову с белокурыми, словно ржаная солома, волосами и играл. Меж его тонких загорелых пальцев гармошка сверкала, как серебро, и его большие, ярко-голубые, как цветы льна, глаза блестели, излучая счастье: весь мир принадлежал ему!
