— Тряпка ты, не человек… подлец… докатился… бабник… тряпка!..
Брат съеживается под ударами этих слов, и сердце Иона сжимается точно в тисках. Ион с трудом выговаривает слова, словно вместе с ними вырывает из груди сердце. У него сжимаются кулаки. Перехватывает дыхание. Внезапно изменившимся мягким голосом он произносит два слова, и в них звучат негодование и боль:
— Михай! Брат!
Но комок подкатил к горлу и остановил горячий поток слов. Слово «брат» звучит как-то чуждо и неуместно в этом доме, в этом болоте, в присутствии распутных баб, в присутствии врагов, готовых вцепиться тебе в горло. Тут Ион понял, что ему остается только немедленно уйти, бежать отсюда.
В тягостной тишине он выходит из комнаты, волоча ноги. Никто не зовет его назад. Ничьих шагов неслышно за спиной. Только скрипит дверь. Скрипит тонко, протяжно, словно смеется над ним. Скрип ее назойливо лезет в уйди, в мозг. «Отстань от меня!.. Отстань от меня!.. Отстань от меня!..» На улице прохладно, воздух чист и свеж, напоен ароматом сада, как и в то весеннее утро, когда он упал на борозду, залитую кровью, но Иону кажется, что повсюду стоит затхлая, тошнотворная, удушливая вонь цуйки, колбасы, разгоряченных человеческих тел. Он стонет и ускоряет шаги. Но напрасно: его догоняют звуки гармошки. Высокие бешеные ноты с быстрыми переборами проникают Иону в уши, оглушают его, как страдальческие вопли, как скрежет зубовный: «Отстань от меня!.. Отстань от меня!..»
Ион издалека заметил слабый свет, мерцавший в окне кухни Алеку Лазу, где хозяин поставил для него кровать, и обрадовался, что не придется беспокоить людей в полночь. Бесшумно войдя, Ион хлебнул несколько ложек кислых щей, которые были оставлены для него в миске на столе вместе с куском холодной мамалыги, затем, вывернув карманы, наскреб табаку, свернул цигарку, разделся и лег в постель. Его клонило ко сну; он устал, и болела голова. Однако сон не шел к нему.
Хуцуля лежал в темноте с широко раскрытыми глазами. Он невольно вслушивался в тишину ночи: вздрагивал, когда лаяла собака под окном, раздавался звук треснувшей на чердаке балки, когда где-нибудь в селе ржала лошадь. Кровать скрипела под ним. Ему очень хотелось заснуть, забыть обо всем, а главное — о встрече с братом, погрузиться в спокойные воды сна. Но уснуть никак не удавалось. Мысли и воспоминания кружились в голове, как хлопья густо сыплющегося снега, и гнали от него сон. Ион Хуцуля ворочался с боку на бок, приподнимался на локте, зажигал цигарку за цигаркой и курил, курил. Наконец табак ему опротивел, начал щипать горло, обжигать губы и разъедать глаза; из них закапали слезы, жгучие слезы обиды, которые он старательно вытирал кулаком, злобно что-то бормоча сквозь зубы…
Оставшись с малолетства без отца, братья Хуцуля испытали удары всех ветров и устояли, может быть, лишь потому, что, подобно вязам на берегах рек, крепко держались друг за друга и вместе поднимали на плечи любую тяжесть. При этом трудно было бы найти людей, так непохожих друг на друга. Михай, старше Иона на три года, был веселым, легкомысленным, беззаботным, непостоянным. Он принадлежал к числу тех людей, которым кажется, что в жизни должны быть только яркие солнечные дни и праздники. В самые трудные минуты он сдвигал шапку на ухо и насвистывал, давая понять, что он, Михай, сын Василе Хуцули, не станет унывать, даже если придет конец света. Эту бесшабашность он унаследовал от отца, покойного скрипача Василе Хуцули, человека ленивого, разгульного, любившего легкую жизнь, вино и женщин, который кончил бы свои дни нищим, если бы не Глафира, его жена, работавшая за двоих и справлявшаяся с хозяйством не хуже любого мужика.
Ион был точной копией матери. Может быть поэтому, она любила его больше, чем Михая. Насколько безалаберен, беззаботен и болтлив был Михай, настолько рассудителен, благоразумен и молчалив был Ион. Приземистый, с медвежьими ухватками, неповоротливый и неловкий, он говорил мало, смеялся еще меньше и смотрел на людей своими большими, холодными, серыми, словно комочки соли, глазами, затуманенными грустью и беспокойством. На пахоте или на косьбе он творил чудеса. Здесь он чувствовал себя на своем месте, подобно тому как Михай чувствовал себя в родной стихии на пирушках среди приятелей или по вечерам, нашептывая глупости на ушко девушкам. В селе про них говорили: «Примерные братья», потому что видели их всегда вместе, еще с детства, когда они пасли коров и овец богатеев. Братья всюду были неразлучны: осенью — на очистке кукурузы, летом — в церкви, на танцах, даже к девушкам они ходили вместе, и при случае неуклюжий, молчаливый Ион очень хорошо исправлял своими каменными кулаками то, что портил своим острым, насмешливым языком его брат.
Вечером, когда зажигались лампы, оба выходили на улицу и шли по селу к девушкам. Теперь они были взрослыми парнями, уже отслужившими в армии. Пришла их пора. Михай медленно выступал впереди, а Ион шагал за ним, надвинув шляпу на глаза, постукивая большой кизиловой палкой и поднимая клубы пыли.
