Насколько распространилась по всему миру ревнивая и хищная алчность вместе со всеми сопутствующими ей отвратительными пороками и как она терзает и захватывает в плен волю тех, в кого она вцепилась когтями, ты, новый Эскулап, можешь представить себе без большого труда с помощью твоего проворного воображения. А также, поскольку я ранее недостаточно касался последствий ревности, то, продвигаясь дальше, кажется мне необходимым сказать, что эта страсть не всегда бывает вызвана чрезмерной любовью, в большинстве же случаев несомненно проистекает из-за величайшего малодушия, ибо большинство ревнивцев или стары, или уродливы, или бессильны, или же действительно столь малодушны, что искренне полагают, будто любой появившийся человек сможет лучше и в большей степени, нежели они сами, удовлетворить жену. А поскольку я знал тебя с юных лет как одного из самых великодушных и щедрых людей и как замечательного врача, способного исцелить любой недуг, то я решил, посылая тебе следующую новеллу, просить тебя поделиться с твоим Мазуччо всеми ведомыми тебе сведениями о целебных средствах, помогающих от одной и от другой страсти, чтобы я, наставленный тобою, смог с полным правом донести до потомков твою удивительную науку.
Мессер Томазо Мариконда[136], мой дед и твой свояк, как тебе небезызвестно, был весьма достойным и видным рыцарем и в свое время пользовался в нашем городе немалой славой и уважением; когда же он достиг преклонного возраста, то ему, по стариковскому обыкновению, доставляло большое удовольствие рассказывать без конца весьма достойные внимания истории, которые он излагал с большим красноречием, передавая подробности, свидетельствовавшие об изумительной его памяти. Среди других слышанных мною в детстве рассказов его, за достоверность которых он ручался, помню я один случай, относящийся к тому времени, когда в королевстве нашем после смерти Карла III[137] возникла великая и длительная война, вызванная притеснениями со стороны Анжуйского дома[138]. В ту пору проживал в Неаполе один рыцарь родом из Мессины, по имени Гиффредо Саккано, который был верным сторонником дома Дураццо. Однажды, разъезжая по обыкновению своему верхом по городу, он заметил в окошке очень красивую девушку, дочь старого торговца, имени которого я не могу припомнить. И эта девушка так ему понравилась, что он тут же страстно в нее влюбился. По-видимому, добрая судьба пожелала устроить их обоюдное счастье, и хотя Кармозина (так звали девушку, полюбившуюся рыцарю) не знала до сих пор, что такое любовь, и почти не встречалась с мужчинами, случилась вещь почти небывалая: в одно и то же мгновение одинаковое пламя запылало с равной силой в двух сердцах, так что расстаться казалось обоим немыслимым; однако через некоторое время, побуждаемые чувством приличия и страха, они распростились, оба глубоко и в равной степени огорченные.
Мессер Гиффредо, убедившись в том, что любовь одним нежданным ударом поразила их обоих и что только внешние преграды мешали осуществить им согласные желания, по обыкновению влюбленных все свои старания направил на то, чтобы узнать, кто такая и чья дочь эта молодая девушка. Разведав в скором времени, кто ее отец, рыцарь узнал также, что он не только стар, но и необычайно ревнив и скуп до такой степени, что, боясь, как бы кто-нибудь не посватался к его дочери, держит ее постоянно взаперти и обращается с ней хуже, чем с последней служанкой. Разузнав обо всем этом в подробностях, рыцарь, желая иметь какой-нибудь предлог для посещения этой части города и возможность видеть если не самую девушку, то хотя бы стены ее дома, начал притворяться влюбленным то в одну, то в другую из ее соседок. Вследствие этого все о нем судили не иначе как о большом ветренике, и его тонкая хитрость возбуждала лишь насмешки всяких глупцов. Мало о том заботясь, он, следуя своему замыслу, близко сошелся с отцом девушки, который был купцом. Достиг он этого тем, что часто и без всякой надобности покупал его товары по очень дорогой цене и сверх того, чтобы лучше приручить старика, почти ежедневно приводил к нему в лавку других придворных, позволяя ему таким образом постоянно загребать денежки; и так как купец получал большой барыш от рыцаря и его приятелей, то он так с ним сдружился, что все этому прямо дивились. Рыцарь же, помышлявший о том, как бы ему приступить к окончательному выполнению своего замысла, заперся однажды с купцом в его лавке и обратился к нему со следующими словами:
