- Отец мой! Отец мой! Я пришел к вам, потому что я согрешил. Мой отец, мой старый учитель, вы, чья глубокая и таинственная мудрость пугала мой ум, но чье материнское сердце всегда успокаивало мою душу! Спасите вашего сына, стоящего на краю бездны. О мой единственный друг, спасите меня! Озарите меня, мой единственный светоч!
Он обнял меня, улыбнулся своей улыбкой, полной необычайной доброты, которую я столько раз ощущал на себе в дни моего детства, и, отступив на шаг, словно для того, чтобы лучше меня рассмотреть, сказал:
- Да поможет тебе бог, - и махнул рукой, как это делают на его родине, ибо г-н Сафрак провел детские годы на берегах Гаронны, в краю тех прославленных лоз, которые кажутся эмблемой его благородной и благоуханной души.
После того как он много лет с огромным успехом преподавал философию в Бордо, Пуатье и Париже, он в награду за это исхлопотал себе как единственную милость бедный приход в тех местах, где он родился и где желал умереть. Будучи уже шесть лет кюре в Артиге, он являет в этой затерянной деревушке пример самого смиренного благочестия в соединении с глубочайшей ученостью.
- Да поможет тебе бог, дитя мое, - повторил он. - Ты сообщил мне о своем предстоящем приезде в письме, которое меня очень тронуло. Значит, ты вправду не забыл своего старого учителя.
Продолжая бормотать: "Спасите меня! Спасите меня!" - я хотел броситься к его ногам, но он удержал меня движением повелительным и вместе с тем нежным.
- Ари, - сказал он, - ты расскажешь мне обо всем завтра. А теперь ты сначала обогрейся, а потом мы пообедаем вместе, потому что ты, наверно, сильно озяб и проголодался.
Служанка поставила на стол миску с супом, откуда поднималась струйка душистого пара.
Это была старая женщина; волосы ее были спрятаны под черным платком. На ее морщинистом лице черты той особенной красоты, которая свойственна местным уроженкам, удивительным образом сочетались с печальными следами увядания. Я был глубоко взволнован. Однако мир, осенявший эту обитель душевной чистоты, веселое потрескивание хвороста и диких трав в камине, белизна скатерти, теплота дымящихся блюд и вина, наполнившего стаканы, постепенно стали благотворно действовать на меня. Не переставая подкрепляться, я почти забыл о том, что явился к очагу этого священника для того, чтобы с его помощью оросить мою выжженную угрызениями душу живительной росою раскаяния. Г-н Сафрак заговорил со мной о тех далеких днях, когда мы собирались все вместе в коллеже, где он преподавал нам философию.
- Ари, - сказал он, - ты был моим лучшим учеником. Твой живой ум часто опережал мысль учителя. Вот почему я сразу привязался к тебе. Я люблю смелость мыслей у христианина. Вера не должна быть робкой в дни, когда безбожие проявляет себя с неслыханной наглостью. Церковь располагает сейчас только агнцами, а ей нужны львы. Откуда мы возьмем отцов церкви и мудрецов, чей взор, бывало, охватывал все науки? Истина подобна солнцу: только орлиный глаз может на нее взирать.
- Ах, дорогой мой учитель, вы обладали, о чем бы ни зашла речь, тем острым глазом, который ничто не могло ослепить. Я помню, что ваши мнения нередко приводили в ужас даже тех из ваших собратьев, которых святость вашей жизни приводила в восхищение. Вас не страшила новизна мыслей. Так, например, вы были склонны допустить множественность обитаемых миров.
В его глазах загорелся огонек.
- Что скажут робкие умы, когда прочтут мою книгу? Ари, под этим прекрасным небом, в краю, который бог создал с особенной любовью, я размышлял, я трудился. Ты знаешь, что я недурно владею древнееврейским языком, арабским, персидским и многими наречиями Индии. Тебе известно также, что я собрал здесь обширную библиотеку, содержащую немало древних рукописей. В последние годы я углубился в изучение языков и преданий первобытного Востока. Мои немалые труды с божьей помощью должны были принести свой плод. На днях я закончил книгу "О происхождении", углубляющую и восполняющую то благочестивое толкование начал Вселенной, которому греховная наука уже готова была предсказать неминуемое крушение. Ари, бог пожелал в своем милосердии, чтобы наука и вера примирились наконец между собой. Стремясь достигнуть такого единения, я исходил из следующей предпосылки: Библия, которая вдохновлена святым духом, содержит только истину, но она не сообщает нам всего того, что истинно. Да и как могло быть иначе, раз она ставит себе единственной целью осведомить нас лишь о том, что необходимо для спасения нашей души. Все, что выходит за пределы этой высокой задачи, не имеет для нее никакого значения. План ее столь же прост, как и велик. Он охватывает судьбы человека от его грехопадения до божественного искупления. Это священная история человека. Библия обнимает все, и вместе с тем содержание ее ограниченно. В ней нет ничего такого, что бы тешило мирское любопытство.
