— С вашего разрешения, почтенные господа, я лучше уйду. — С этими словами он поспешно выскочил на улицу, схватив в охапку шляпу и трость.
Вслед ему донесся громкий хохот таинственных незнакомцев, от которого у него кровь застыла в жилах.
Молодой художник Эдмунд Лезен познакомился со старым чудаком золотых дел мастером Леонгардом несколько менее странным образом.
В уединенном уголке Тиргартена Эдмунд рисовал с натуры купу деревьев; тут-то к нему и подошел Леонгард и бесцеремонно заглянул через его плечо в этюдник. Эдмунд, не прерывая работы, продолжал усердно рисовать до тех пор, пока золотых дел мастер не заметил:
— Да это же, юноша, необыкновенный рисунок, ведь у вас получаются не деревья, у вас получается что-то совсем иное!
— Вы что-нибудь заметили, сударь? — спросил Эдмунд с сияющим лицом.
— Да, по-моему, из сочных листов выглядывают, сменяя друг друга, всякие образы, то гении, то редкостные звери, то девушки, то цветы. Однако все в целом представляется нам купой деревьев, сквозь которую просвечивают чарующие лучи вечернего солнца.
— Слушайте, сударь, — воскликнул Эдмунд, — или вы обладаете особым даром проникновения, можно сказать, видите все насквозь, или же мне посчастливилось передать в рисунке мое самое сокровенное. Разве когда вы на лоне природы всецело отдались страстному чувству, разве вам не кажется тогда, что из кустов и деревьев ласково глядят на вас всякие причудливые образы, разве с вами так не бывает? Это как раз и хотел я наглядно изобразить в моем рисунке, и, как видно, это мне удалось.
— Понимаю, — несколько холодно и сухо отозвался Леонгард. — Вы хотели отдохнуть, отрешиться от академических занятий пейзажем и почерпнуть радость и силы, отдавшись приятной игре воображения.
— Ни в коем случае, сударь! — возразил Эдмунд. — Именно так рисовать с натуры я считаю для себя самым полезным и лучшим учением. В таких этюдах я привношу в пейзаж истинно поэтическое, фантастику. Пейзажист, так же как и художник исторический, должен быть поэтом, иначе он навсегда останется ремесленником.
— Силы небесные! — воскликнул Леонгард. — И вы тоже, дорогой Эдмунд Лезен…
— Как, разве вы меня знаете, сударь? — перебил Эдмунд золотых дел мастера.
— А почему бы мне вас не знать? — возразил Леонгард. — Я впервые удостоился знакомства с вами в такую минуту, о которой у вас, вероятно, не сохранилось отчетливого воспоминания, — а именно при вашем рождении. Принимая во внимание, сколь мало вы были осведомлены в ту пору в светском обхождении, вы вели себя весьма благопристойно и рассудительно, не доставили вашей матушке особых хлопот и тут же громко и радостно закричали, настойчиво просясь на божий свет, в чем вам согласно моему совету не следовало отказывать, тем более что, по мнению современных врачей, детям это не вредит, а наоборот, благотворно влияет на их рассудок и физическое развитие. Ваш папаша был так счастлив, что прыгал по комнате на одной ножке и пел из «Волшебной флейты»: «Коль жаждет так любви мужчина, в нем, верно, добрая душа…»[239] и т. д. Затем он положил мне на руки вашу маленькую особу и попросил составить гороскоп, что я и сделал. В дальнейшем я не раз бывал в вашем отчем доме, и вы охотно лакомились изюмом и миндалем, которые я вам приносил. Потом я отправился в путешествия; вам тогда было лет шесть или восемь. Приехав в Берлин, я увидел вас и с удовольствием узнал, что ваш отец послал вас из Мюнхеберга сюда для обучения благородному искусству живописи, ибо в Мюнхеберге, бедном коллекциями картин, мрамора, бронзы, гемм и прочих сокровищ искусства, это затруднительно. Ваш почтенный родной город не может тягаться с Римом, Флоренцией или Дрезденом, от которых в дальнейшем, возможно, не отстанет Берлин, ежели из Тибра выудят и переправят сюда новехонькие произведения античного искусства.
— Господи Боже мой! — воскликнул Эдмунд. — Теперь во мне ожили воспоминания раннего детства. Вы господин Леонгард?
— Разумеется, я зовусь Леонгардом, а не как-нибудь по-иному, — ответил золотых дел мастер. — Однако меня удивляет, что вы помните меня с таких давних времен.
