На следующий день я по инерции сел вместе с Новенькой. Точнее, попытался. Она с каменным лицом взяла мой рюкзак и выбросила в распахнутое окно! Я опешил, дернулся к окошку, к ней… Хотел схватить ее за горло и придушить для усмирения, но вдруг мне отчетливо представилось, как она откусывает мне нос, поэтому я лишь потряс перед ней сжатыми кулаками с поистине итальянской экспрессией. Позже я оправдывал себя тем, что у Новенькой был шипастый ошейник, а еще позже я признался себе, что никогда не причиню ей боль. Ну а в тот момент я, рассыпая ругательства, побежал во двор, надеясь, что рюкзак не угодил в собачью какашку.
Новенькая больше не проявляла агрессию, но начисто меня игнорировала. В то же время я знал, что если я воспользуюсь ее безразличием и увяжусь за ней после уроков, то она озвереет. Мне хотелось так много ей сказать, подразнить ее, рассмешить, порадовать, удивить – да много чего хотелось. Но все это было бессмысленным без ее буйности, странности и непредсказуемости. Она больше не хотела разговаривать, удивляться, радоваться, прикалываться, драться и издеваться. Я постепенно сходил с ума, пока однажды мои мысли и чувства не нашли неожиданный выход.
Меня отправили участвовать в олимпиаде по русскому языку и литературе. Для написания сочинения нужно было ехать в гимназию на другом конце города, и я опоздал на автобус: уже подходил к остановке, когда тот тронулся и безразлично покатил по проспекту.
Я был настолько вне себя от последних событий, что просто побежал вслед. Я не кричал и не махал руками – просто бежал вдоль дороги. Какие-то дети в хвосте салона показывали на меня пальцем. Автобус оторвался на полкилометра, но я продолжал бежать и сократил дистанцию на светофоре. Пешеходный светофор я проигнорировал и пробежал по дороге, вызывая возмущенное бибиканье. Автобус снова угнал вперед.
Я бежал уже просто так, всем назло, только для того, чтобы двигаться вперед. Подняв взгляд от пыльного асфальта, я увидел, что автобус остановился и открыл двери. Я преодолел последние сто метров и ввалился в салон. Несколько пассажиров зааплодировали, и к ним присоединился весь салон, погружая меня в сюрреализм.
Все оказалось банально: меня заметили и попросили водителя остановиться. Однако для меня это событие стало знаковым: я догнал автобус. Теперь я знал, о чем напишу в сочинении. Я в нетерпении потер руки и издал рычащий смешок, давая пассажирам повод убедиться в том, что я действительно маньяк.
***
Сочинения тех, кто победил в городской олимпиаде, мы обычно писали в классе как диктант. В тот день я пришел на урок русского гордый, как Цезарь. Дело было даже не в том, что впервые в жизни я занял первое место, – моей целью был диктант, и я ее достиг.
Когда начался урок, Андрей Ефимович посмотрел на меня тяжелым взглядом, хотя в уголках губ таилась ирония. Грузный и загорелый, бреющийся только по праздникам, меньше всего он напоминал школьного учителя. Он походил на морехода-контрабандиста, ушедшего на покой среди школьных тетрадей, но навсегда пропахшего табаком, кофе, шоколадом и карибским ромом. Для всех было загадкой, почему он подался в учителя. Казалось, он преследует скрытую цель – проводит социальные эксперименты, выслеживает кого-то, выполняет таинственный обет, ведет оперативную работу под прикрытием или, наоборот, скрывается от закона.
– Валер, – сказал он, – поздравляю с победой на олимпиаде.
– Спасибо.
– Ты стал писать намного лучше. Внезапно!
– Это вдохновение.
– Скорее обострение, – усмехнулся он. – Сочинение действительно недурное, но… ты хочешь, чтобы по нему писали диктант?
– Конечно.
– Тогда зачем ты выбрал такую тему, дружочек?
– А что такого?
Учитель взял тетрадь и зачитал тему моего сочинения. Класс притих. Кто-то давился от смеха, кто-то прошептал: "Капец". Я оглянулся на Новенькую. Она смотрела в мою сторону, но будто сквозь меня, и мне не удалось поймать ее взгляд.
– Андрей Ефимович, – сказал я. – Я вдохновлялся классиками русской литературы. В частности, Буниным.
Я так и не удосужился прочитать его рассказы, но знал, что Бунин был тем еще романтиком и извращенцем, так что оправдание должно было сработать.
– И это я еще Набоковым не вдохновлялся, – добавил я.
Андрей Ефимович покивал и сказал:
– Ты всегда напоминал мне Уайльда, Валера.
(Только спустя несколько лет я понял, что учитель обозвал меня пидорасом.)
Он еще несколько минут листал сочинение, качая головой. Наконец махнул рукой и сказал:
– Доставайте двойные листочки.
"И убирайте детей от экрана", – добавил он вполголоса, но с первой парты я все расслышал.
Таким образом я рассказал Новенькой о том, что думаю о ней, о ее прекрасной груди, о мужчинах и женщинах, о жизни и смерти. Я написал это просто так – не для олимпиады, не для учителя, не для диктанта. По большому счету, я писал даже не для Новенькой, а для самого себя, вот только теперь не в стол, а на публику.
