Страшная мысль прогнала мои размышления, словно акула стаю рыбок: а вдруг Новенькая не придет? Мало ли что случилось за время моего отсутствия. Вот и взгляды у одноклассников странные. Может, она тоже заболела? Или вообще перевелась в другую школу?!
Прозвенел звонок, а Новенькой все не было. Ну, она всегда опаздывает… Или все-таки перевелась и я никогда ее не увижу! Я ведь не знаю даже ее телефонного номера…
Класс встал перед Маргаритой Федоровной. Она любила цифры больше жизни, но не в том смысле, что была увлечена своим предметом, а в том, что не шибко любила жизнь. Ее всегда сжатые зубы напоминали крокодильчик для штор.
– Садитесь, – сказала математичка укоризненным тоном и объявила новую тему.
Нервозно постукивая, заскреб по доске мел. Еще и с последней парты не фига не видно. День явно не задался. Эх, а какие были ожидания!
В следующую секунду все переменилось.
Открылась дверь и вошла Новенькая. Кажется, она предварительно постучала, но ее появление произвело такой эффект, будто она распахнула дверь с ноги, и та впечаталась в стену, обрушая штукатурку. В наступившей тишине с сухим стуком упал кусочек мела, которым Маргарита Федоровна писала формулу.
– Куда?! Ты себя видела?! – воскликнула она, поднимая руку как шлагбаум.
Лично я видел Жанетт Воерман из той самой игры. С последней парты я не мог разглядеть деталей, поэтому разум, отметив явное сходство, соединил два образа воедино. Я превратился в жирафа и весь вытянулся вперед. Со мной на Новенькую уставилось еще двадцать пар глаз – будто сценические прожекторы сошлись на фигуре знаменитости.
– В таком виде приходить в школу нельзя! – сказала Маргарита Федоровна. – Ты вообще головой думала, когда так одевалась?
Новенькая кивнула.
– Она еще и улыбается! – ахнула учительница. – Вон из класса!
Новенькая только этого и ждала. Развернулась и шмыгнула за дверь – расклешенная мини-юбка вспорхнула на прощание, обнажая ноги в том месте, где они называются по-другому. Взмах юбки навел меня на мысли о рабах с опахалами, что стоят вокруг царицы в шезлонге и махают, махают…
Я махал рукой, вытянув ее вверх.
– Что, Валерий? – спросила Маргарита Федоровна.
– Можно выйти?
– Это еще зачем? Урок только начался!
Она даже представить не могла, что мое намерение связано с Новенькой. Еще бы, ведь математичка считает, что спасла класс от демона преисподней – все обязаны быть ей благодарны, а Новенькую должны забыть, как страшный сон!
– Съел что-то не то.
(Ага, вишню съел.)
– Ладно… иди… – сказала математичка.
Она задержала меня у самых дверей. Блеснули мелкие белые зубы.
– А портфель тебе зачем? Сбежать с уроков решил?
Я замер. Моя успеваемость по математике и без того оставляла желать лучшего, и ссора с учительницей была бы некстати. На выручку пришла гениальная мысль, и я выдавил, будто смущаясь:
– Там туалетная бумага… можно я уже пойду? Мне надо бежать! Срачно, то есть срочно…
В классе раздались смешки.
– Ох, беги-беги, конечно! – воскликнула Маргарита Федоровна, махая руками, словно отгоняя вонь.
Я действительно побежал, но не в туалет, а вниз по лестнице, выискивая глазами понятно кого. В здании школы Новенькая задержалась ровно настолько, насколько быстро умела передвигаться.
Выскочив на улицу, я увидел, как она стоит на другом конце футбольного поля за школой. Я махнул рукой и направился к ней. Наконец-то разгляжу ее прикид вблизи! Едва я пересек половину поля, Новенькая развернулась и побежала прочь из двора.
Я – за ней, вниз по улице.
Утреннее солнце сияло на тротуарной плитке, свежий воздух обжигал легкие. В прицеле моего взгляда маячила фигурка Новенькой, но дистанция никак не сокращалась!
– Стой, дура! – крикнул я. Применительно к Новенькой слово "дура" приобретало дополнительный оттенок и как бы подчеркивало женственность: сразу представлялась некая особа, сочетающая в себе бестолковую иррациональность и абсолютную красоту.
Ее волосы развевались огненным флагом, стук каблуков раздавался на всю улицу – на таких здоровенных каблуках она от меня не убежит…
Ковбой Мальборо сказал: никогда не бегай за автобусами и за женщинами – все равно не догонишь. Я понимал суть фразы, однако юношеский максимализм убедительно говорил мне, что если бежать достаточно быстро и долго, то все-таки догонишь!
Мелькали тонкие ноги в сетчатых чулках, трепыхалась клетчатая юбка. У меня уже кололо в боку, а Новенькая все еще была впереди.
Трехэтажные дома кончились, справа распростерся бурьян с заброшкой. Новенькая свернула туда так уверенно, словно бежала к себе домой. Когда подоспел я, она уже скрылась в темном дверном проеме.
Я упер руки в колени и отдышался. Никогда так не бегал. Лицо пульсировало жаром, в носоглотке жгло. От двухэтажного кирпичного здания тянуло прохладой, в дырявой двускатной крыше кто-то чирикал. Украшенная граффити, словно татуировками, заброшка гостеприимно щерилась разбитыми окнами.
Я осторожно вошел внутрь. Пахло штукатуркой и пыльной древесиной, под ногами валялся всякий хлам. Мелькнула мысль – как бы Новенькая не навернулась тут на своих каблучищах. Однако волноваться мне стоило за себя.
