Костер разгорелся во всю мощь. Оранжевое пламя ревело, освещая весь берег и половину реки. Белое тело Новенькой приняло на себя все оттенки огня и засияло. Мы подошли ближе – волна жара заставила отшатнуться, и мы замерли, переминаясь с ноги на ногу.
– Надо прыгать, пока мокрые, – сказал я.
– Ага…
Пламя было таким высоким, что не было видно земли за костром – будто перед нами не костер, а вход в инферно. Решили прыгать вместе и с разбега. Отошли, взялись за руки. Трава под ногами стала скользкой, сердце застучало в животном ужасе.
– Давай! – крикнули друг другу.
Побежали, оттолкнулись от земли, взлетели, подгибая ноги. Жаркая волна подтолкнула нас снизу, мы заорали и рухнули в траву. Ощущение было странным, по телу бегали мурашки величиной с горох. Новенькая заползла на меня как змея и уставилась в глаза. Я поцеловал ее раз, второй, еще и еще. Ладони побежали по изящному телу, остановились на сочных местах, дрожащие в экстазе. Мне уже не хотелось идти в темный лес за мифическим цветком папоротника. Я хотел остаться, я хотел Новенькую здесь и сейчас.
– Почти полночь, – сказала она, достав свой язык из моего рта.
– Давай вернемся в баню и…
– Это мы всегда успеем, а мистический момент только сегодня!
– Как скажешь, – улыбнулся я.
Вооружившись двумя фонариками, мы голыми пошли в лес. Задумка была добраться до старого леса и выйти на поляну с папоротником.
После бани, купания и костра я впал в особое состояние сознания. Я не шел, а парил над землей. Мыслей не было – точнее, они смешались с чувствами и эмоциями в причудливые образы, похожие на сказочных существ. Говорить не хотелось. Казалось, что мы с Новенькой и так все знаем и понимаем и вообще нас окутывает уютное облако, в котором эмоции и мысли общие. Мы были великолепны, и весь мир вращался вокруг нас, поворачиваясь к нам поляной с папоротником.
Пришли на место, я глянул на часы – самое время. Тихо и без спецэффектов настала полночь. Мы добросовестно шарили лучами фонариков по большим ажурным листьям. Я бы не удивился, если бы вспыхнули алые лепестки, озаряя наши лица мистическим светом.
Но ничего такого не случилось.
Некоторое время мы бродили по инерции, присматривая что-нибудь интересное. Меня начал пробирать влажный ночной холод. Я посмотрел на Новенькую и развел руками.
Однако на ее лице играла улыбка, щеки покрылись румянцем.
– Ты не переживай, – сказала она. – У меня есть для тебя… другой… цветочек…
От ее сладких интонаций у меня закружилась голова. Взмахом пальца она поставила меня на колени. Подошла вплотную. Сделала еще шаг – за мое плечо, и еще один. Теплые нежные бедра стиснули мою голову, словно наушники с чарующей музыкой. Я не мог услышать, что она говорила дальше, но предложение (точнее, повеление) было и без того ясным. Сам я, по понятной причине, говорить не мог, я и дышал-то еле-еле. Снизу вверх я взглянул на ее лицо: рот приоткрыт в улыбке, взгляд томный, зрачки – космос. Она сузила глаза и чуть кивнула вверх. С тех пор это наш тайный сигнал, повелевающий приступить к ублажению.
Когда она освободила меня, я упал на спину в мягкую траву. Деревья бегали вокруг хороводом, в голове сладко пели птицы, пах звенел, словно колокол. Не успел я отдышаться, как Новенькая оказалась на мне – просто легла, как на матрас, облокотилась мне на грудь и заглянула в глаза. Ее палец рисовал на моем лице узоры.
– Тебе понравилось? – спросила она.
– Шутишь? Я готов делать это вместо приветствия каждый раз.
Она рассмеялась, словно я пошутил.
– Лера, – сказал я, пьяный и безумный. – Я люблю тебя и хочу провести с тобой всю жизнь! – (Очень уж я впечатлился и переволновался.)
Она отпрянула, вскочила, испуганная и напряженная. Глянула влево, вправо. Уставилась на меня безумными глазами.
– Ты чего?.. – сказал я.
– Не шути со мной.
– Да я вообще за весь день ни разу не шутил.
Новенькая улыбнулась нервно, словно в щеку ужалила оса.
– Ты узнаешь меня поближе и бросишь!
– Никогда! С чего вдруг?!
Она развернулась и побежала. Вглубь леса! Луч ее фонарика мелькал, прыгая от верхушек деревьев к траве и обратно.
Я опомнился и побежал за ней.
– Стой! Дом в другой стороне!
Мелькали стволы деревьев, ногу обожгла крапива, шиповник поцарапал руку, словно в попытке удержать. Лес растопырил ветви, не пуская. Я все равно бежал вперед. Фонарик Новенькой сверкал то ближе, то дальше, но никак не приближался. Я вспомнил о блуждающих огоньках, уводящих искателей цветка папоротника в гиблую чащу, но сейчас было не до суеверий.
Я догнал ее, потому что она остановилась. Луч фонарика выхватил из темноты тонкую белую фигурку среди темных стволов с заскорузлой корой. Тяжело дыша, я окликнул Новенькую, но она не шелохнулась. Перед нами среди зарослей малины, поймав отсвет фонарика, зажглись два зеленоватых пятна. Глаза небольшие, а вот мохнатая туша… Медведь смотрел на нас угрюмо, исподлобья, словно разбуженный посреди ночи мужик.
