Новенький полностью

Единственные люди, с которыми можно было попытаться, – Барри и Луиза, а с ними, естественно, я разговаривать не мог и потому понятия не имел, что делать. Я чувствовал, как в голове все гноится и прокисает. Бесстрастность с Луизой давалась мне все труднее, я становился все прилипчивее и видел, что ее это начинает доставать.

В общем, когда на Рождество приехал Дэн, я поговорил с ним. Спросил, есть ли у него пять минут, и рассказал все с самого начала.

Почему-то это заняло три часа – бог знает, что я такое говорил, – и в конце он мне абсолютно ничего не посоветовал. Просто улыбался. От чего мне существенно получшело. Потом он сказал, что я очень вырос, тут я его ударил,мы подрались, и я проиграл, когда он сел мне на голову. Правда, я отлично выкрутил ему руку.

После этого мне стало гораздо лучше.

Но дело не в этом. Мои гормональные проблемы интереса не представляют. Я просто пытался восстановить свой тонус перед невероятной вечеринкой, которую устраивала мать Барри в сочельник.

Получив все деньги по страховке, она разбогатела, как никогда в жизни. Барри рассказывал, что у нее была странная фаза скорби, когда она каждый день уходила танцевать на могиле своего мужа. Под конец семестра у нее это как раз заканчивалось, и она решила, что пять процентов денег отдаст на благотворительность, пять процентов потратит на большущую рождественскую тусовку, а на остальные будет жить.

Ей, сказала она, плевать, что весь дом развалился, – она собирается все переделать, чтобы “уничтожить все следы этого занудного урода, на которого угробила полжизни”. Барри сообщил мне про вечеринку, и я спросил, можно ли привести с собой брата.

– Брата! Я не знал, что у тебя есть брат.

– Что ты хочешь сказать?

– Что, по-твоему, я хочу сказать? С тех пор как мы с тобой познакомились, ты никогда не говорил, что у тебя есть брат. Невероятно!

– Что необычного в том, чтобы иметь брата? У большинства людей есть братья.

– Да нет – невероятно, что ты мне не говорил.

– А с чего мне говорить?

– Что?

– Ну – понимаешь – он в университете – он почти не приезжает домой.

– Но он же твой брат.

– Да, но я эти два года его почти не видел, чего ради мне о нем говорить?

– Все равно надо было. Он твой брат. Я твой друг. Мне было бы приятно узнать, что он есть, вот и все.

– Ладно, ладно, таки извини.

– “Таки извини”?

– Таки извини. Это такое выражение.

– Никогда не слышал.

– Да, ты не слышал.

– Что оно значит?

– Значит просто “извини”.

– Таки извини значит “извини”?

– Да. Еврейское выражение.

– Вот оно что.

– Таки вот оно что.

– Таки вот оно что. Как его зовут?

– Кого?

– Твоего брата. – Дэн.

– Дэн. А в каком он университете?

– Кембридж. Историк. Последний курс. Пять футов восемь дюймов, не такой волосатый, как я, умнее, не такой урод, в одежде никакого вкуса. Еще вопросы?

– Нет. Нет. Только приводи его на вечеринку. Ты просто обязан это сделать.

– Тебе он не понравится, – сказал я.

Я знал.

Школьная библиотека профориентации – крошечная комната, за которой никто не следил; шестиклассники приходили туда курить и искать упоминания “теологии в пивоварении”. К ней примыкала комната еще меньше, где каждому вручалась бумажка Центрального совета университетских приемных комиссий с советами насчет того, что бы нам такое сделать с остатком жизни. Эти советы были простой формальностью, потому что после семи лет промывки мозгов мы все равно собирались им последовать.

Вообще, отделение выбора профессии – замечательная идея, но настенный плакат с надписью “ПОЕХАТЬ В ОКСБРИДЖ ИЛИ УМЕРЕТЬ” сработал бы не хуже и притом сэкономил бы кучу денег. Что удивительно, треть учеников в итоге действительноотправлялись в Оксбридж. Другие две трети считались статистическими уродцами, хотя и составляли в школе большинство. Они были, так сказать, говно, неизбежно налипающее на подошвы хорошей пары башмаков. Если дело касалось карьеры, оксбриджские были на первом месте.

Со мной беседу о карьере проводил мистер Ходж, историк, который никогда ничего у меня не вел, не считая очень короткого курса “Личные взаимоотношения” в четвертом классе. (То была попытка школы заняться сексуальным образованием. Она сводилась к показу слайдов, из которых никто ничего не понял, – во-первых, потому, что мы все это уже смотрели на более красочном видео, но главным образом потому, что мистер Ходж торопливо выдергивал из проектора все изображения членов и вагин и остановился, лишь когда дело дошло до трехмесячного зародыша, над которым он кудахтал весь урок.)

Я-то считал, что мистер-ходжевы прищуры, стаскивание щек и мучительные паузы ограничиваются уроками по “личным взаимоотношениям”, но, столкнувшись с ним вновь в шестом классе, с изумлением обнаружил, что в повседневных беседах все куда хуже. У него была страннейшая манера речи: он, например, обрывал разговор посреди фразы, клал очки на стол и причудливыми движениями тер лицо обеими руками, одновременно размышляя, какое слово произнести дальше.