Море, кажется, совсем рядом, а попробуй, дойди до него. Дорога поднимается вверх — к площади, к телевышке, — а после начинает спускаться вниз. И с площади, с высоты, море как на ладони видно. Оно такое же прозрачное, как небо, и все лодочки, катера кажутся висящими прямо в небе. Да и сама — кажется, только дойди туда — и улетишь. Поднимешься в воздух и будешь парить над землей. Но куда там! Дорога вниз, к берегу, тянется мимо каких-то гаражей и мастерских, а дальше идет частный сектор с собаками. Домики — их называют ласточкиными гнездами — с непостижимой изобретательностью лепятся друг к дружке, часто у них бывают общие стены, и, говорят, если случается пожар — всё выгорает.
Вниз идти долго, долго — особенно если ты не одна. «Сейчас мы с тобой пойдем на море», — мысленно говорю я своему ребенку. Мне кажется, он видит все вокруг — он уже смотрит наружу через мои глаза. И я быстрей, быстрей стараюсь пройти мимо убогих домиков.
У моря почти безлюдно. Два-три человека собирают у берега морскую капусту. Две маленькие девочки носятся вперегонки. Моё лицо и волосы делаются влажными. Четкой границы между морем и воздухом нет. Воздухом насыщена вода, она бурно пузырится. А в воздухе висят миллионы капель. Они — как дождь, который не идет. Ему не надо никуда идти, ему здесь нравится.
Чайки с криком слетаются ко мне — и тут же теряют интерес. Вот если бы у меня было чем поживиться! Как-то мы здесь гуляли с мужем — тогда еще не с мужем — и увлеченно разговаривали о чем-то. Как вдруг налетели чайки, и одна выхватила у меня надкушенный пирожок. А кто-то еще и залепил мне крылом по щеке. Такой грабёж, вот смеху было.
Кое-как я сажусь на корточки — живот уже мешает. Хочется набрать красивых камешков, ракушек, да только… Только здесь каждый камешек, ну, каждый второй, можно забирать с собой, а я-то думала, что найду несколько штук, самых необыкновенных. Но нет, из этого богатства разве что-то выберешь?
— А зачем вы собираете камешки?
Две девочки стоят передо мной. Растрёпанные и с виду диковатые. Не иначе из этих «ласточкиных гнёзд».
Взрослые здесь мало занимаются детьми. Это и понятно. У взрослых северная временная жизнь. Перетерпеть какой-нибудь пяток, десяток лет, как можно больше заработать за это время… С начальством поладить, чтобы давало заработать. Все просто, все определено. Все можно объяснить.
Дети не лезут к взрослым, они живут в своем мирке. И ко мне эти две девочки бы не подошли, если бы я не сидела здесь и не перебирала камешки. Зачем? Вот это трудно объяснить. Одно понятно: взрослые так никогда не делают.
— Ну, — теряюсь я. — Это — одной маленькой девочке.
И тут же мне делается совершенно ясно: что-то я говорю не так! Что? Да мальчик у меня, мальчик!
Я сижу у края берега, и море набегает на мои сапоги раз, другой раз и снова, снова — море не устаёт, это само собой разумеется. И само собой разумеется то, что я знаю, кто у меня родится. Сколько я слышала, сколько читала, что женщина не может это знать. Но я ведь знаю, что у меня мальчик!
Надо сказать об этом мужу. У нас с ним сын. Я направляюсь вверх по дороге, мимо «ласточкиных гнёзд», и тут меня догоняют две маленькие девочки. Карманы у них на куртках оттопыриваются, и они выгребают оттуда пестрые ракушки, камешки, бутылочные стекла, до гладкости облизанные морем.
— Возьмите ей, пожалуйста, от нас, — говорит одна девочка.
И вторая добавляет:
— Не бойтесь, она не порежется.
Сыну два года с небольшим, и он уже точно знает, что он — сын. Муж приходит вечером с работы, бросает Вовке:
— Привет, сын!
И я к нему весь день только так и обращаюсь. А если случайно ласково назову его сыночком, он улыбается — рот до ушей:
— Мам, ты что, я не сыночек! Это у меня — сыночек!
Кто-то ему подарил мягкую игрушку — носатого такого оранжевого зверя с круглыми глазами. Мы так и не поняли, кто это.
— Пусть Вовка сам его назовет, как хочет, — сказал муж.
Он и назвал его — Сыночек. Он знает совсем мало имен. Не Мамой и не Папой же ему зверя называть?
Гуляю с Вовкой, вижу знакомого парня:
— Ой, Дима, здравствуй, — говорю, — сто лет не виделись!
Сын пристально рассматривает парня.
— Ты Дима? — уточняет.
— Дима, — отвечает тот. — А ты кто?
Отвечает с достоинством:
— А я — сын.
— Как — сын? — теряется Дима. — Ну да, понятно — мамкин сын. А звать-то тебя как?
Вовка удивленно смотрит на него:
— Ну, сын я, сын. Не понимаешь?
Эта снисходительность ко взрослым, не понимающим простых вещей, — она всегда с ним.
Он простужен, болит горлышко и ушки. К нам приходит детская врач, отогревает руки, но не торопится осматривать его. Она хочет сначала приучить его к себе, чтоб он не боялся.
— Вова, давай-ка посмотрим твои книжки…
Он, довольный, тащит книжку с детскими стихами и яркими картинками. Там — солнышко, зеленая трава, в а ней — бабочки, кузнечики, божьи коровки и прочие жучки, которых не увидишь у нас на севере.
— Кто это? — спрашивает врач, показывая на бабочку.
