Семь-восемь лет назад в иностранном порту встретились два наших судна, и капитаны, одним из которых был Купри, решили провести товарищескую встречу по футболу. И нужно же было случиться такому редкостному совпадению: в ходе матча оба старпома вывихнули себе ноги! Капитаны немедленно отправились на почту, заказали по телефону Москву и доложили начальству о чрезвычайном положении. Сначала о своем старпоме рассказал коллега капитана Куари. Начальство разозлилось, выругало капитана и велело назначить на должность пострадавшего второго помощника. Потом трубку взял Купрв и доложил о своем незадачливом старпоме. Начальство решило, что ослышалось, и недовольно проворчало, что указания уже даны. Когда же Купри пояснил, что речь идет о вывихнутой ноге совсем другого старпома, начальство совершенно рассвирепело и в ярости воскликнуло: «Отныне категорически запрещаю всем старпомам играть в футбол!»
– Так вот почему вы отказались включить меня в команду! – ахнул Сергей Алексеевич.
– А как вы думали? – засмеялся капитан. – То указание еще никто не отменил!
Мы беседовали, глядя на бушующее море, а «Обь», хотя и сбавив ход, упрямо шла вперед, каждым оборотом винта отдаляя нас от Антарктиды. Все реже попадались айсберги; пройдет еще день-другой, и мы махнем рукой последнему. И вдруг я увидел на мачте белую птичку с большим вытянутым клювом, вроде утиного. На Ватерлоо этих птиц называли футляроносами; не знаю, насколько это название точно, но одна такая пичужка почему-то предпочла твердой земле негостеприимную мачту корабля. Укрывшись за выступом, глупышка пережидала бурю, не подозревая, что, когда шторм кончится, мы будем далеко от ее дома. И мне стало жаль ее, жаль своего скомканного прощания с Антарктидой, и, будь это в моей власти, я бы, кажется, вернулся хоть на денек обратно, чтобы еще раз поклониться острову Ватерлоо, всему ставшему мне родным ледовому континенту и людям, которые его обживают.
Вот она, плещущая через край радость бытия!
Третий день мы загораем. Нет, вы только представьте себе: мы загораем! Мы!
Пять дней назад мы сняли каэшки. Спустя сутки сбросили с себя куртки и свитеры. А на следующее утро, выйдя на палубу, увидели, что она залита щедрым южным солнцем.
– Загораем, братцы!
И началась вакханалия, на которую экипаж «Оби» не может смотреть без улыбки пятнадцать рейсов подряд.
В мгновение ока верхняя палуба превратилась в цыганский табор: это обитатели твиндека устлали ее матрасами, ковриками, завесили тентами из простынь и гамаками. Через час на палубе не осталось свободным и квадратного дециметра «жилой площади». Горе тому, кто проспал! Долго он будет ходить и канючить, судьбу свою кляня. Помни одиннадцатую заповедь – не зевай!
Хитроумнее всех оказались летчики: они превратили в благоустроенную дачу ИЛ-14, обеспечив себя и солнцем, и свежим воздухом, и надежным укрытием на случай дождя.
Тут же, на палубе, был оборудован душ. Вода, правда, морская, но зато плескайся сколько хочешь.
За такие вольности и любят полярники «Обь»!
Жарко! Наши врачи поначалу со строгими лицами ходили по табору и взывали: «Остерегайтесь ожогов! Лучше жить белыми, как сметана, чем откинуть копыта шоколадными!», а потом не выдержали искушения и целыми часами преступно поджаривались, бормоча про себя клятву Гиппократа.
Лениво и безмятежно, ни о чем не думая, подставлять солнцу свои бока – занятие, из которого никто не извлекает столько самозабвенной радости, как полярник. Полгода он вообще не видит солнца; затем на долгие месяцы солнце повисает над ним, словно огромная электрическая лампочка. Конечно, и в Антарктиде отдельные отчаянные ребята загорают, но в этом больше «игры на публику», вроде нашего ныряния в прорубь (даю голову на отсечение, что ни один «морж» не сунется в ледяную воду, если на него в это время никто не будет смотреть). Загорать же на палубе, когда корабль входит в тропики,– первое настоящее удовольствие отзимовавшего полярника, увертюра перед подъемом занавеса, скрывающего за собой настоящую, полноценную жизнь, В отличие от большинства своих товарищей я не успел соскучиться по солнцу. Полгода назад, когда «Визе» пересекал тропики, я ухитрился впитать в себя столько ультрафиолетовых лучей, что несколько дней не мог ни сидеть, ни лежать. Помня тогдашние муки, я на сей раз не лез на солнцепек и передвигался по палубе вместе с тенью, принимая главным образом воздушные ванны.
