Зиночка по-крестьянски выговаривала "ой" вместо "ий" в конце прилагательных, и в этом была какая-то трогательность, привычно умилявшая Чельцова. Они сидели и беседовали легко и обильно, как довольные взаимно друзья, для которых все, что скажет другой, приятно. Так начиналась всегда их беседа вдвоем, но порою иначе кончалась она, и для Зиночки эти концы были не такими забавными и понятными, но были еще любопытнее они: жутко-волнующие и "святые"...
Степан Михайлович рассказал, почему не был уже дней пять-шесть у Зиночки: он пишет. Что? -- Длинную повесть о том, как "папа римский с мамой римской танцевали краковяк". Зиночка очень смеялась. Вот поведать бы об этом поваренку Вацлаву: вчера он жарко спорил с ней о том, кто выше -- римский папа или Иоанн Кронштадтский? Нет, пусть расскажет Чельцов, о чем он на самом-то деле пишет? Хорошо. Повесть называется "Универсальный магазин". Там изображается город, большой современный город, в таком виде, как будто это не город, а огромный магазин, где торгуют глупостью. И всем горожанам глупость нужна и все ее покупают. Степан Михайлович привел примеры, которые поправились, по-видимому, Зиночке больше, чем голая тема. Тема только удивила ее. А теперь выходило так, что если бы закрылся "Универсальный магазин", то в городе незачем было бы жить: объятый голодом и скукой, он обезлюдел бы и на месте его разрослась бы зеленая, славная пустыня...
-- Туда, Зиночка, и ушли бы мы вдвоем, и я бы мог по целым дням веселить твое ушко.
Ушко было любимое место у Зиночки: когда целовал его Чельцов, она прикусывала губу и в маленьком вздохе роняла сладостное "ой!".
Лаская, увел ее Степан Михайлович в комнату, и они сели пить чай из самовара, поставленного поваренком...
-- Он бедненькой! -- говорила Зиночка. -- Вот я ему месячно четыре рубля и положила, чтобы он мне самовар ставил и утюги разводил. Теперь ему вдвое против инженерского жалованья выходит, так он рад-радешенек, мальчонка... Старается, что мне и не надо!
Чельцов угощался янтарным Зиночкиным вареньем из райских яблочек и расспрашивал о госпоже Чебуровой, владелице прачечного заведения "Бланш". Хозяйка прачечной была неисчерпаемым сюжетом для рассказов Зиночки, всегда оживлявшейся при этом и вкладывавшей, должно быть, немало невинной фантазии в насмешливую свою передачу. На этот раз Степану Михайловичу доложено было о трех визитах хозяйкиного мужа в прачечную, куда по приказу жены его не надлежало впускать без нее, чтобы он "не франтил и не баловался"... Баловник--"седой, весь лысый грибочек"--все же умудрялся проникать в прачечную, где приставал к девушкам, а ей, Зинаиде Семеновне, даже преподнес плитку шоколада с Собиновым, а внутри орехи...
--- Как же это он седой, если он весь лысый? -- допытывался Чельцов,. забавляясь увлечением рассказчицы и любуясь непосредственностью ее определений.
-- А у него бородавки на носу седые! -- серьезно поясняла она и продолжала повествовать о том, как госпожа Чебурова застала невзначай неверного супруга своего и бросила в лохань его котелок и перчатки. Лицо у него "спеклось" от огорчения; потом котелок хозяйка ему отдала, а перчатки ни за что не хотела вернуть, потому что здесь ему не Содом и не Гоморра...
Когда выпили чай и зажгли свет, Степан Михайлович сказал Зиночке о том, что уезжает, и передал ей "записочки на стихи". В деревне надеется он пробыть педели две-три и напишет ей оттуда письмо большое, как. простыня генеральши Ганзен. Чельцову известно было, что у генеральши простыни "трехспальные" -- на какую-то необъятную кровать, подаренную отцу ее еще "позапрошлым государем".
Зиночка в меру огорчилась отъездом Степана Михайловича, в меру обрадовалась, что он отдохнет, но тотчас же, казалось, забыла обо всем, потому что, положив круглые нежные локти на стол, подперла ладонями любопытный свой подбородок и приготовилась слушать Степана Михайловича, который уже начинал главные разговоры свои, чарованно-желанные, непонятные, сонные, "святые"...
-- Ну вот -- желтая гимназия... Не было большого Степана Михайловича, который, когда упражняется, подбрасывает твои утюги к потолку, а был Степа Чельцов, первоклассник рыхленький и жидкий. Силачи заклевали бы его, если бы не Малояров Петр, единственный на всю гимназию неприличный ученик, потому что был он мальчик "незаконный". Это значило, что папы не было у него, а была только мама. Гимназистам, у которых белели из-под куртки воротнички, не велено было с ним дружить, а сын мучника Рябовол, у которого не доставало двух передних зубов, в церкви, где нельзя было драться, шептал за спиной Малоярова непонятное слово "байструк"...
Малояров же дрался замечательно. Его боялся весь класс и не боялся только Степа Чельцов, ибо он сказал однажды Пете Малоярову: "Вы не сердитесь, что у вас нет отца, как у всех людей. Значит вы родились от бога, будто Христос, и это даже гораздо лучше". Петя же, в свою очередь ответил: "Я буду морду бить за вас, пусть попробуют еще раз тронуть -- узнают!"