Чельцов встал, сжав голову Зиночки обеими ладонями и, прощаясь, поцеловал ее в лоб. Она оторвалась и непроснувшимися пьяными шажками пошла провожать его к двери. Потом подумала, взяла со стула платок и спустилась с Чельцовым по темной лестнице, прижимаясь к его плечу и молча.
Когда вышли во двор, светили звезды, и была неподвижна старая лиственница, одиноко грустившая среди камней под забором. Чельцову показалось, что и под ресницами Зиночки затаилась печаль; он подумал, что своими речами, которые она чтила, как чтут вещания юродивых, он сегодня задел простую набожность ее и сказал, весело обращаясь к кому-то:
-- Впрочем, знаем мы всех этих безбожников! Был, голубчики, такой важный философ Вольтер. Так он бога вслух отрицал, а про себя пугался и подолгу скучный ходил, когда ворона кричала с левого боку.
-- Значит, надо верить в бога! -- радостно поняв, воскликнула Зиночка и, оглянувшись, еще раз обняла шею Степана Михайловича -- крепко.
-- Или не надо верить в ворон, -- рассмеялся Чельцов и, чиркнув спичкой, чтобы закурить, зашагал к смутнеющим воротам.
В деревне Петр Романович понравился Чельцову еще больше, показался еще приязненнее и теплее, чем при свидании в городе, а Вера Тихоновна совсем не понравилась ему.
При первой встрече она показалась ему похожей па рисунок из русского модного журнала, где изображена женщина в "строгом выходном платье". В модных журналах французских рисуют лица своих женщин приветливыми и пикантными, в русских же, боясь курносости, делают красоту их правильной и скучной.
Вера Тихоновна встретила гостя сдержанно-просто; угощая, предлагала яства только один раз; когда он рассказывал интересное, слушала внимательно, а говорил забавное,-- улыбалась горделиво-любезно. Балыг, наоборот, придвигал блюда, настаивал, щедро смеялся и виноватыми глазами словно извинялся за жену, за ее сухость.
После обеда в гостиной, где пили кофе, возник первый спор, к которому привлекли и Чельцова. Говорили о новом рассказе одного писателя, которого газеты называли порнографом, а молодежь читала с жадным и серьезным интересом. Петр Романович с ненавистью относился к самому имени этого писателя, хотя чувствовалось, что он его почти не читал и судил больше понаслышке:
-- Это не писатель, а бык! Он развращает публику, потому что толкует ей о женщине бог знает что, а не говорит о главном.
-- Что же по-твоему главное? -- спокойно спрашивала жена, хотя темные глаза из-под гладких начесов, похожих на воронье крыло, смотрели с вызовом неприязни.
-- Главное -- иметь детей. А где он пишет о детях? Что он об этом говорит? Может, у него деторождение и не упоминается ни разу.
-- Да, он не упоминает о детях, -- возражала жена. -- Но это еще не значит, что он плохо пишет о женщине. Только он пишет правду, которую долго скрывали о ней. У нее есть свои законные желания, не угодные мужчинам, свои права души, тела, крови... не знаю, как это сказать, в ответ на которые она видела в жизни до сих пор только одно verboten [
-- Да, в парке! -- подхватил Петр Романович и заходил по комнате, развевая полы темно-синей своей поддевки. Водить по парку ребенка гулять, следить за ним, сидя на скамейке, не хочется, а желательно рвать цветочки и мять траву? Разумеется, verboten, еще слишком мало verboten, я бы над парком повесил вот такое verboten на небесах!
-- Петр Романович всегда так волнуется, -- улыбкой смягчая резкость слов и шагов мужа, повернулась Вера Тихоновна к Чельцову. -- Убедите же, писатель, его в существовании у каждой женщины ее собственного мира, не зависящего от случайного мужа и случайных детей.
-- Как случайных, почему случайных? -- вскинулся опять Петр Романович. -- Прямо совестно перед тобой, Степан Михайлович: что она говорит !
-- Да ты и впрямь не волнуйся, Петр Романович, -- мягко обратился к нему Чельцов. -- Ничего стыдного тут пет. Муж, дети--это, действительно, величина переменная или случайная, а в женщине есть и величина постоянная -- она сама.
-- Не понимаю, -- обидчиво заложил руки за спину Балыг. -- Значит, я тоже вроде случайного знакомого для своей жены? А я полагал, что я законный, богом и людьми признанный муж...
-- Никто этого и не отнимает, -- рассмеялся Чельцов и, дружелюбно поднявшись, подошел к приятелю, который остановился у окна. -- Я, впрочем, не имею настоящего права вмешиваться, потому что не знаю, так сказать, подпочвы вашего спора. Многие женщины, действительно, свою самостоятельность облекают в излишне внешние и излишне острые формы. Это царапает мужчину и заставляет его стонать.
-- Вот, вот! -- обрадовался Балыг. -- Именно стонать! А для чего это надо и ей и ему, когда кругом радость, довольство, гуляй себе под солнышком и благодари бога.