— А хорошо?
— Я не учитель, чтобы ставить оценки.
— Молодец, Харон! Оценки бандитам! Двойка или пятерка?
— Но теперь даже учителя не ставят оценки в школе.
— Какой-то акцент у них, наверное, все же был. Не знаю только какой — миланский, сицилийский, английский, немецкий…
— Бандитский, — подсказывает какой-то остряк.
Дуилио уже двадцать раз повторил, как все было. Все, кто слышал его, в свою очередь тоже раз двадцать повторили его рассказ тем, кто не слышал. Ведь все время подходят новые люди, которые тоже хотят все узнать из первых рук, чтобы потом в свою очередь рассказать тем, кто еще ничего не знает.
Голландцы продолжают что-то громко обсуждать на своем языке и вокруг них тоже толпятся любопытные. Вдруг кто-то спрашивает толстого-голландца, которого другие называют профессором:
— Do you speak English?[11]
Профессор расплывается в счастливой улыбке и переходит на английский. Но тот, кто спросил, пугается и убегает. Другие голландцы пытаются заговорить с окружающими по-немецки или по-французски, и в толпе находятся люди, которые работали во Франции или в Германии и понимают эти языки. Так что контакт устанавливается, и туристы на седьмом небе от счастья.
— Один из них отдавал приказания шепотом, — рассказывает Дуилио. И все вокруг тут же повторяют эти слова тем, кому не было слышно: «Кто-то отдавал приказания шепотом».
Эта деталь всем кажется очень важной. Может быть, это был главарь? А может, и нет. Есть о чем поспорить.
Какая-то синьора вдруг круто меняет тему разговора:
— Хотела бы я знать, зачем они заняли остров Сан-Джулио?
Поначалу слышны только неопределенные возгласы:
— Н-да…
— Чего захотела!
— Пойди угадай!
— Хорошо бы, конечно…
Затем начинаются догадки:
— По мне, так это все реклама.
— А чего?
— Откуда я знаю! Зубного порошка или пасхального кулича…
— При чем здесь кулич! Сейчас лето.
— При том, что телевидение рекламирует мороженое и зимой.
— Реклама — душа торговли!
— Может, теперь и острова продаются?
— Не иначе как наш мэр что-нибудь затеял!
— Я тут ни при чем! — возмущается мэр, услышав это. — Подобные клоунады меня не касаются.
— Так это, по-вашему, клоунада? Где вы видели клоунов с пушками?
— Не надо преувеличивать! Пушки…
— Харон видел!
— Харон сказал — маленькая пушка.
— Значит, это реклама бисквитных пушек с кремом.
— Я считаю, — заявляет высокая элегантная синьора, которую все слушают с большим интересом, потому что у нее необыкновенно красивые глаза, — что это просто какой-нибудь фокус барона Ламберто, чтобы ограничить посещение острова туристами.
— А что? Очень может быть, что ему мешает стук деревянных башмаков.
— Может быть, его беспокоит запах голландского сыра?
Все смеются.
— Извините, синьора, барону Ламберто девяносто четыре года, и у него бог весть сколько болезней. Он такой тугоухий, что не услышит и пушечной канонады. И потом, если уж быть справедливым, он никогда не устраивал никаких фокусов.
— Какой молодец!
— И его мажордом — тот, что с зонтиком, — тоже!
— Два молодца! Только уж чересчур он любит все засекречивать. Все эти невидимые слуги, которых они привезли…
— Да, их по крайней мере шесть человек, и никто ни разу не видел, чтобы их отпускали с виллы.
— Говорят, они все время сидят в мансарде под крышей.
— Смотрите, там и сейчас горит свет.
Все поворачиваются и смотрят в сторону острова.
— Если говорить о бандитах, — замечает какой-то миланец, остановившийся в лучшей гостинице города, — то я слышал недавно разговор о какой-то группе абстрактных художников из Оменьи, Вербании и Домодоссолы, которые выступили с заявлением протеста против цветных открыток, требуя их уничтожения и угрожая перейти к действиям.
— То есть? Возьмут приступом киоски, где они продаются, что ли?
— Устроят на площади костер и станут сжигать открытки?
— Синьор хочет сказать, что они могли занять остров, чтобы шантажировать всю страну: или будут уничтожены все цветные открытки на полуострове и на всех близлежащих островах или…
— Ну и чем же они могут угрожать?
— Взорвать Сан-Джулио.
— Бум!
— Все это вранье. Я знал многих абстрактных художников. Все они были прекрасными отцами семейства. А один даже был дедушкой.
— А я знал одного абстрактного художника, который был матерью семейства и в то же время тетушкой, потому что у него была замужняя сестра с двумя детьми.
— Я не настаиваю, — бормочет миланец. — Я только говорю то, что слышал.
— Где?
— В поезде.
— Оно и видно! В поездах люди только и делают, что болтают всякую чепуху. Ведь никто не может проверить, правду говоришь или врешь. Я однажды ехал с одним типом, который уверял, что его похищали марсиане.
— Кстати, не исключено, что это НЛО — неопознанный летающий объект.
— То есть?
— Летающие тарелки. Космические. Они приземляются где угодно. Может быть, они опустились и на остров Сан-Джулио?
— В таком случае Харон должен был бы видеть маленьких зеленых человечков с рогами.
Кто-то из подошедших позднее слышит только обрывок фразы и передает своему соседу:
— Говорят, на острове сидят какие-то зеленые человечки с рогами.
— Тогда тут опасно оставаться.
— Я тоже так думаю. Пойдем лучше пить пиво.