Двадцать четыре генеральных директора банка вместе с двадцатью четырьмя своими секретарями расположились в мэрии и ведут отсюда переговоры с бандитами. Мэрия занимает старинный особняк XVI века, который, как уверяют путеводители, «покоится на четырех пилястрах, чередующихся с мощными гранитными колоннами». Короче, внизу галерея, где можно переждать дождь, а на втором этаже — зал, в который надо подниматься по наружной лестнице. Это очень удобно, так как позволяет наблюдать шествие чиновников вверх и вниз, а также смотреть на посыльных из кафе, которые время от времени — в соответствии с расписанием — доставляют наверх аперитивы или прохладительные напитки. Обычно сразу сорок восемь заказов — неплохой куш! Чтобы никому не было обидно, мэр отправляет заказы на напитки то в один бар, то в другой. Оплата наличными по доставке. Двадцать четыре генеральных директора платят по очереди, и телевидение имеет возможность показать непосредственно ассигнации то банка Ламберто в Гонконге, то банка Ламберто в Монте-Карло, то в Монтевидео.
Труднее всего приходится Дуилио, который должен перевозить послания на остров и обратно. Бандиты выставили ультиматум:
«Если в течение суток мы не получим выкуп, начнем посылать вам барона Ламберто по кускам: сначала ухо, потом палец и так далее, пока от него ничего не останется».
Банкиры отвечают, что им нужен приказ барона Ламберто, причем письменный, иначе они не уполномочены выплачивать деньги ни в лирах, ни в сольдо.
Главарь банды сообщает об этом барону Ламберто и предлагает ему написать соответствующее распоряжение.
— Сию же минуту, — отвечает барон Ламберто и пишет по-английски:
«Любезные господа!
Что вы скажете, если я предложу вам прошвырнуться немного и покататься на карусели? Жду вас в Вене, в «Пратере», в будущее рождество».
— Почему вы пишете по-английски? — спрашивает главарь, который не изучал этого языка.
— С этими господами я всегда объясняюсь только по-английски. Этикет!
— Я вижу тут слово Вена. При чем здесь этот город?
— Я приказал перевести фонды из моего венского банка, в котором сейчас скопилось особенно много мелких итальянских банкнот.
Двадцать четыре генеральных директора долго обсуждают послание.
— Почерк безусловно синьора барона.
— Да, но стиль совсем не его!
— Вы правы, коллега. Я не помню, чтобы барон употреблял когда-либо слово «карусель».
— И потом это вульгарное выражение «прошвырнуться» вместо «погулять» совершенно не в его духе. Ему абсолютно не свойственны фривольность и уменьшительные суффиксы!
— Послание, — замечает другой директор банка, — содержит также ошибку, которая никак не вяжется с ясностью и точностью мысли барона. Вы же знаете, что когда имеют в виду венский «Пратер», всегда говорят «Большое колесо», а не просто карусель.
— Конечно, карусель — это понятие, которое подходит скорее для какой-нибудь ярмарки в Крусиналло, чем для Вены.
Ассамблея единодушно решает отвергнуть послание и требует нового — на немецком языке.
— Почему на немецком? — удивляется главарь бандитов, показывая барону ответ.
— Очевидно, директор моего венского банка, а именно он должен выплатить деньги наличными, хочет быть уверен, что правильно понял меня.
— Ну так пишите!
— А ручка?
— Вот же она!
— Нет, извините, этой ручкой я писал предыдущее письмо. Я никогда не использую ручку больше одного раза. Ансельмо, принеси-ка мне новую ручку.
Ансельмо повинуется, и барон пишет по-немецки:
«Любезные господа!
Этим письмом я приказываю, чтобы из всех моих банков были немедленно уволены все служащие, которые не умеют танцевать танго. Ламберто».
— При чем тут танго? — спрашивает главарь «Двадцати четырех "Л"», указывая на единственное в письме слово, которое ему удалось понять.
— Это шифр. Означает — миллиард. Не думаете же вы, что я стану писать о деньгах в открытую. А если эта записка попадет в руки какому-нибудь шпиону?
— Более чем справедливо, — сочувственно соглашается главарь.
Послание доставляется по назначению. Двадцать четыре генеральных директора громко читают его вслух, и начинается обсуждение.
— Опять то же самое — почерк несомненно барона Ламберто. И подпись его. Могу доказать.
Говоря так, оратор демонстрирует почтовую открытку, которую барон прислал ему в прошлом году из Майами, во Флориде. Открытка переходит из рук в руки. Все рассматривают ее и сверяют подпись на ней с той, что на записке.
— Стиль, однако, выявляет характер весьма отличный от того, который знаком нам.
— Это верно. Синьор барон не любит танго.
— Возможно, он не любит его теперь, потому что ему девяносто четыре года, а в молодости, может быть, и любил.