— Да это же все ошибка! Большая ошибка! Харон, вези меня скорей обратно домой! Ансельмо, смотри, не потеряй зонтик! Оттавио, куда ты так спешишь?
Оттавио сразу сообразил, что положение совершенно изменилось. Он тут же бросается со своей лодки в воду и быстро плывет к берегу.
А барон Ламберто продолжает весело кричать:
— Все это ошибка! Все надо переиграть! Похороны откладываются на неопределенное время, потому что покойник больше не играет!
По всему побережью вокруг озера раздается единое, нескончаемое «Ох!». Затем еще более громкое и продолжительное «Ах!». А потом раздается гром аплодисментов, радостные крики:
— Да здравствует барон Ламберто!
Дирижер оркестра миланских трамвайщиков не теряется в этой новой обстановке, и по его сигналу сто двадцать музыкантов знаменитого духового оркестра начинают играть триумфальный марш из «Аиды».
Ансельмо выуживает зонтик, который уронил от удивления в воду, открывает его, закрывает — словом, сам не знает, что делает.
— Синьор барон! — кричит он. — Что вам приготовить на обед? Хотите голубя а ля Кавур? Или вам больше нравится утка по-мантуански?
Барон не отвечает ему. Он целиком захвачен радостным волнением праздника. И если б в этот момент кто-то мог оказаться высоко-высоко над землей, то он непременно бы услышал, как еще громче и сильнее звучит над озером:
— Ламберто, Ламберто, Ламберто…
— Так Ламберто жив…
— Наверное, кому-то показалось, что он умер…
— Счастливец этот Ламберто!
— По правде говоря, Ламберто этого заслуживает…
— Ламберто — здесь…
— Ламберто — там…
На фоне общего радостного возбуждения сильным контрастом выделяются двадцать четыре генеральных директора и их двадцать четыре секретаря. Они не кричат, ничего не говорят и не выражают никаких признаков радости. Они устремили свои сорок восемь плюс сорок восемь глаз на барона Ламберто. Они испытующе изучают его фигуру и лицо и сравнивают со своими воспоминаниями и своими фотографиями, которые то и дело достают из бумажников. Они переглядываются и негромко совещаются. Наконец, приказывают своим лодочникам править к острову вслед за Хароном, который уже причаливает к берегу.
Барон Ламберто соскакивает на берег и еще раз приветствует всех, сжимая высоко поднятые над головой руки, как это делают боксеры-победители.
— Да здравствует барон Ламберто! — снова раздается над озером.
Затем люди постепенно расходятся, потому что смотреть больше не на что. Но все довольны — ведь это впервые за всю историю озера похороны завершаются таким счастливым финалом. Некоторое оживление еще заметно на полпути между островом и Ортой, в том месте, где затонул гроб и где любители оспаривают друг у друга последние остатки празднества, которые хотят сохранить на память об этом прекрасном дне.
Оттавио в это время уже далеко. Он останавливается только во Флоренции и то потому, что надо заправить машину бензином. И вряд ли еще когда-нибудь услышат о нем на зеленых берегах Орты. Прощай, Оттавио!
После двух дней и трех ночей вынужденного сна раньше других просыпается Дельфина. Она не сразу понимает, что проснулась. Ей даже кажется, будто начался какой-то новый сон — с неба спускается оркестр, исполняющий триумфальный марш из «Аиды», и она не очень хорошо понимает, льются ли в окно солнечные лучи или звуки трубы. Глаза ее открыты, но это еще ничего не значит — когда мы видим сны, глаза у нас тоже всегда открыты, кроме тех случаев, когда нам снится, что мы их закрыли. Ой! Какая жесткая постель…
Дельфина осматривается и видит синьору Мерло, которая лежит на полу, и голова ее под столом. Наконец Дельфина соображает, что и сама тоже лежит на полу, и вскакивает как ужаленная.
Бросается к окну и видит, что на озере большой праздник. Бросается к столу и находит записку, оставленную Ансельмо: «Барон умер… Но виноваты вы… Уволены без предупреждения…»
— Что? Что? Синьора Мерло! Синьора Дзанци!
Шлепки, щипки, холодный душ из графина, крики — и вот наконец разбужены остальные пятеро ее товарищей.
— Моя смена? — бормочет синьор Джакомини и сразу же, еще зевая, принимается за работу:
— Ламберто, Ламберто, Ламберто…
— Стоп! — кричит Дельфина. — Стоп! Незачем больше ламбертарить — мы уволены. Смотрите! Может быть, даже нас обвинят в убийстве. Синьор Армандо, пожалуйста, не засыпайте!
— Который час? — интересуется синьор Армандо.
— Спросите лучше, который день.
Синьор Армандо смотрит на свои часы, которые показывают не только время, но также день и месяц.
— Черт возьми! Сколько же мы спали? Что случилось, хотел бы я знать!
— Мне кажется, — говорит синьор Бергамини, — я слышу трубы берсальеров. Красивый звук!
— Это марш из «Аиды», — поправляет его Дельфина.
— Я знал когда-то в Тревизо одну синьору, которую звали Аида. Она держала остерию и очень неплохо готовила. Кстати, а вы не хотите есть? Что у нас сегодня на обед?
— Синьор Бергамини, вы, видимо, еще не поняли, что происходит. Честно говоря, я тоже не очень понимаю. Пойдемте, поищем кого-нибудь, кто бы нам объяснил.