Возник новый термин — «эффективность науки», исследователи начали проводить прямую и устойчивую связь между ранним формированием научного работника и эффективностью его труда. Выяснилось, например, что кульминации в своем творчестве математики достигают в 23 года, химики — в 25, физики — в 33, медики — в 37, астрономы — в 40 — 44 года. Наиболее продуктивный период в жизни ученого — от 30 до 40 лет.
Подобная статистика явно не нравилась убеленным сединами жрецам советской науки, иссушенные мумии которых изредка мелькали на телеэкранах в связи с проведением годичных собраний Академии наук, вызывая на другой день различные кривотолки и пересуды. И тогда в официальный оборот был запущен тезис о разумном сочетании мудрости и опыта престарелых ученых с энергией и инициативой молодых талантливых исследователей. Сращивание профессиональной и бюрократической элит создавало совершенно непробиваемые монолитные структуры.
Дорогу более молодым, более энергичным, а нередко и более способным в науке не уступают в России и сегодня. Как бы ни был талантлив и работоспособен человек, его силы, подточенные временем, раньше или позже стареют. Но — уж больно цепка пожизненная приверженность к благам привилегированной верхушки, сладка причастность к многоступенчатой бюрократизированной пирамиде науки, льстит самолюбию ее самоизоляция от общества.
Интересы страны? О них в реформируемой России не думают. А ведь многим известны результаты исследования, проведенного во Франции после Второй мировой войны. Правительство тогда создало специальную комиссию, которая должна была всесторонне изучить, почему страна потерпела поражение. Один из выводов комиссии гласил: французские профессора уходили на пенсию в 70 — 75 лет, а немецкие — на 10 лет раньше. Вот во что обернулось неиспользование должным образом продуктивности новых поколений ученых.
Долг ученого, его совесть, доброе имя, наконец? Мало кто представляет, что такое деформированная десятилетиями психология псевдоученых, на какие ухищрения они способны в борьбе за теплые места. В свое время напрасно не поставили надежный заслон чрезмерному разбуханию штатов — и туда валом повалили охотники за учеными званиями, высокой зарплатой, комфортными условиями труда. Появилось множество случайно оказавшихся причастными к науке людей, которые обороняются до последнего. Научный потенциал некоторых учреждений до сих пор застыл на нулевой отметке.
И это — в приятном понимании того, что на всем лучшем, созданном человечеством, всегда лежит печать личности. В СССР привычно говорили: самолеты Туполева, институт Патона, клиника Федорова. Это как фирменный знак, гарантирующий высокое качество и оригинальность решения. Отчего же тогда в России и поныне не сократилось число творчески бесплодных научных коллективов, наоборот, растет количество тех, кто занимается в основном копированием чужих разработок? И это при рассекреченных Ельциным данных, согласно которым на каждый миллион рублей, ассигнованных на проведение научно-исследовательских и опытно конструкторских работ, в Советском Союзе приходилось 46 ученых, а в США — всего шестеро на миллион долларов. До двух третей людей, занятых при коммунистической системе в материальном производстве, так или иначе были связаны с доработкой упущенного на предыдущих стадиях.
Наука в течение многих советских лет засорялась случайными людьми, наслышанными о тех личных благах, которые сопутствовали научному труду. Если в других странах в НИИ подбирали под идею, под имя, то в СССР подбор шел под имена проныр. Объединение ученых в большие коллективы со сложной структурой потребовало создания различных околонаучных структур, которые множились со скоростью мушки дрозофила. Самое интересное, что и в новые времена в постсоветской России в этом плане по сути ничего не изменилось. Бал по-прежнему правят серость и бездарность. Не подлинные таланты, а они пользуются привилегиями и доходами академической иерархии. В научные кланы по-прежнему подбирают по личным связям и степени преданности.
На долю России приходится не более 10 процентов научной продукции в мире, в то время как каждый четвертый научный работник на планете — россиянин. А ведь еще в начале ХХ века всех физиков России можно было усадить на один диван. В 1900 году здесь насчитывалось всего 5 тысяч профессоров, притом наукой занималась только половина из них. И тем не менее они сумели поставить российскую науку вровень с мировой. Во всяком случае, российский научный потенциал не уступал передовым западным странам. А сейчас? Да, в России профессоров и доцентов свыше полумиллиона, а отдача?
