Подняв голову и глядя на плоскую равнину, Джоанна продолжала стоять возле могилы. Кайова считали мужество главным спасительным средством. Кайова никогда не просили, не умоляли, не требовали. Она знала, что если станет совсем плохо, можно будет отказаться от еды и уморить себя голодом. Молча вытерла мокрое от слез лицо и вскарабкалась в повозку.
В грустном молчании путники поехали по сухой, освещенной солнцем местности, особенно жаркой в полуденные часы. Клик, клик, клик.
Вскоре на дороге показался всадник, и капитан Кидд обратился с просьбой:
– Сэр, буду признателен, если согласитесь оказать любезность. Готов заплатить, сколько скажете.
– Что же именно надо сделать?
Одетый в белую рубашку и темный жилет местный житель легко, свободно сидел на танцующей лошади, а сзади к седлу был приторочен шерстяной сюртук. Капитан Кидд – человек незаурядной внешности, явный американец, да еще в повозке с золотыми буквами и следами пуль на бортах, вызвал немалый интерес.
– Укажите путь к ферме Вильгельма и Анны Леонбергер, а потом поезжайте вперед и предупредите, что Джоанна Леонбергер, дочь Яна и Греты, вернулась из четырехлетнего плена у индейцев кайова.
Пару мгновений всадник переводил взгляд с капитана на девочку, которая смотрела безучастными голубыми глазами – холодными, как делфтский фаянс.
– Боже милостивый! – внезапно воскликнул он, обращаясь к небесам. Так и не указав путь, развернул лошадь и галопом помчался по дороге. Капитан успел заметить, что за церковью Святого Доминика гонец свернул на юг. Из высокой травы вылетали птицы, а справа вдоль дороги тянулась неровная линия холмов, откуда они только что спустились, – далекая и обманчиво мирная.
Наконец по длинной прямой дороге они подъехали к ферме Леонбергеров. Капитан первым ступил на землю и подал руку Джоанне. Девочка снова окаменела и побледнела, став белой, словно кость. Не поворачивая головы, взглянула на хозяйство родственников. Солидный каменный дом с длинным, вдоль всего фасада, крыльцом, которое в Техасе называли галереей. Забор, куры, разнообразные сельскохозяйственные инструменты, конюшня, мескитовые деревья, собаки, палящее солнце. Всадник, которого капитан отправил вперед, стоял, с улыбкой сжимая поводья, и в упор смотрел на Джоанну. Никто не произнес ни слова, только собаки окружили незнакомцев и принялись грозно лаять.
–
Из дома вышел человек и отогнал собак хлыстом. При звуке немецкой речи Джоанна вскинула голову и снова, как будто все вокруг только что возникло, посмотрела на дом, постройки и бескрайнее пространство южной земли. По краям полей росли мескиты, цвела акация Фарнеза, возвышались канделябры юкки с огромными белыми свечами.
–
Капитан снял шляпу и представился:
– Я Джефферсон Кайл Кидд. Вернул из плена вашу племянницу Джоанну Леонбергер, выкупленную агентом по делам индейцев Сэмюелем Хэммондом в Форт-Стилле, на индейской территории.
Он передал документы и замер в молчании, словно в зимнем буране. Горло саднило. Навалилась смертельная усталость. Рана на лбу внезапно напомнила о себе, и по всей голове разлилась резкая боль. Руки выглядели худыми, костлявыми и сухими – совсем как у мумии. Джоанна подвинулась на козлах и спрыгнула на землю рядом с ним.
Подошла Анна Леонбергер и встала рядом с мужем. Миновало еще несколько бесконечных секунд, пока Вильгельм читал бумаги. Наконец капитан не выдержал:
– Я привез ее с берегов Ред-ривер, из Уичито-Фолс.
–
– Да, – подтвердил капитан Кидд. – На эти деньги я купил экипаж.
Вильгельм взглянул на золотые буквы «Целебные воды», на следы пуль и уточнил:
– И упряжь тоже?
– Да. И упряжь тоже.
– А квитанция у вас есть?
– Нет, – ответил капитан. – Квитанции у меня нет.
Вильгельм пристально посмотрел на Джоанну. Девочка стояла босиком, а связанные шнурками башмаки висели у нее на шее. Заплетенные в косу волосы были уложены вокруг головы, подол клетчатого красно-желтого платья приподнимался и снова опадал на ветру. Она с такой силой вцепилась в тормозную ленту, что суставы пальцев побелели.
– Родителей убили индейцы, – сообщил Вильгельм.
– Слышал, – ответил капитан. – Да. Трагедия.
Гонец стоял рядом с выражением тревоги на лице. Потом что-то громко, жизнерадостно произнес на эльзасском диалекте, повернулся к капитану и преувеличенно пожал плечами. «Мы все разные», – означало движение.
– Что ж, так и быть, входите, – неохотно разрешил Вильгельм.
Гонец в смятении закусил губу, немного подождал, а потом прыгнул в седло и умчался прочь.
