– Ай, забей, – отмахнулся Роман, присосавшись к початой двушке дешёвого пива. Резко очерченный кадык трепетал в такт жадным глоткам. Высосав из бутылки всё до последней капли, он утёрся рукавами халата: – Тебе чего вообще надо-то?
– Дело одно есть. Ты с дядькой созваниваешься?
– С дядь Гришей? Да как-то всё времени нет, а что?
– Не знаешь, он всё ещё в теме? Недвижка и всё такое...
– Ля, ты чё, в коммерсы метишь?
– Хуёмерсы, придурок! – тут же вспылил я, начиная потихоньку жалеть, что решил воспользоваться старыми связями. – Цифры его найди, а то жить негде.
– Так у меня живи, место есть. Тут цыпочки знаешь какие ходят, м-м-м...
– Видел я твоих цыпочек. Краше в гроб кладут.
– Тебе не угодишь, мля, – прогнусавил он, сунув мне в руку визитку с номером и инициалами. А потом, как будто замявшись, произнёс: – Ты же не знаешь ничё, походу. Там это... Старик твой того... Преставился.
– Туда ему и дорога, – бросил я зло. – Надеюсь, это всё?
– Не, ещё не всё, Лич, – не понял намёка Роман. – Глеб приезжал на похороны. Суетился тут, дом продавал. Ну... тот самый. За тебя у пацанов спрашивал... Лич, столько лет прошло, может, вам с ним пора как-то того... законтачить? У меня где-то тут номерок...
– Нет! – гаркнул я, пожалуй, излишне резко. Удержать в узде клубок тщательно гонимых из памяти воспоминаний не получилось, и перед внутренним взором, словно кошмар наяву, замелькали картины из раннего детства. Вот я сижу, поджимая колени, съёжившись от страха под кухонным столом, и вижу его лицо. Искажённое безрассудной пьяной злобой лицо отца, застывшего над неподвижным телом матери. Кровь вытекает из проломленной головы. Кровь капает с лезвия топора, убегает в щели между досками пола. Кровь тонкой струйкой подползает к моим ногам... Кровь-кровь-кровь... И плачущий в соседней комнате младший брат, которому посчастливилось ничего из этого не запомнить.
Следом тянулась беспросветная чёрная полоса длиной в долгие годы: детский дом в Приозёрске, побеги, бродяжничество, наркотики, армия. Мне повезло лишь однажды – попал под госпрограмму на обучение в столице, а брат... Нас с Глебом разлучили ещё в интернате – для малыша быстро отыскали приёмных родителей, – тем самым оказав нам обоим услугу. К сожалению или к счастью, мы с ним совершенно разные по натуре. Глеб... он слишком похож на неё: мягкий, безропотный, добросердечный. Не знаю, на самом ли деле он простил отца или навещал старика только из жалости, когда тот, отсидев положенное, доживал век, предаваясь своей единственной страсти – пьянству. Однако я – не простил. И почитал за лучшее сохранить сложившийся статус-кво, к вящему благополучию обеих сторон.
– Не хочу ничего о нём знать, – повторил я, с превеликим трудом обуздав вспышку гнева, и скосив глаза, отрицательно мотнул головой. Заступник растаял в тени от батареи, убрав чёрный нож от горла давно потерявшего страх наркомана.
– Что... Кто это?! Куда он?.. – завертелся тот, словно уж, но, видимо, списав ощущение холодной стали у горла на очередной глюк, тут же переключился: – Может, тогда заторчим? – Глаза Ромыча загорелись нездоровым энтузиазмом. – Хата есть, вес я найду. Музычка, девочки, все дела...
Какое-то время я хмуро смотрел на него, а потом, так ничего и не ответив, развернулся, чтобы уйти. Я ненавидел таких, как он. Примитивное зверьё с такими же примитивными мыслями в голове, засранной всяким дерьмом. Он ведь даже не осознавал, насколько был близок к черте, за которой любые доводы рациональной части разума не будут иметь надо мной власти. Черте, за которой его гнилая башка полетела бы с пятого этажа отдельно от тела. Но дядя Гриша вряд ли оценит, если я снесу его по-своему любимому племянничку голову. А дядя Гриша был видной фигурой. И самое паршивое – мне всё ещё нужна была его помощь.
– Ну и пошёл ты нахер тогда! Праведник хуев!
– Предупреди дядю, что я позвоню.
– Ладно.
***
Настроение было окончательно испорчено, что, впрочем, не отменяло необходимости скорейшего моего благоустройства. До следующей миссии оставалось
