Агнес закаменела, отдернула руки и ноги, съежилась, отползла под угол шкуры и свернулась. Агрессивных прелюдий материнской любви она не желала. А хотела, чтобы ей потерли спину, погладили по щеке. Пошептали, уткнувшись в шею. Ласково взяли за руку. Хотела, чтобы не пришлось задавать вопросы. Или теряться в догадках. Хотела признаний, которых не пришлось бы требовать. Яростную любовь матери она ненавидела. Потому что яростная любовь долгой не бывает. Яростная любовь прямо сейчас означает, что потом любви не будет – по крайней мере возникнет такое ощущение. Агнес хотела нежную мать, способную любить ее совершенно одинаково каждый день. Она думала: «
Мать не стала пытаться вновь завладеть ею. Только поглядела на Агнес и закрыла свои блестящие звериные глаза.
Агнес возненавидела свои мысли, которые не позволят ей вновь уютно свернуться рядом с матерью. Не дадут бросаться к ней, не задумываясь, не тревожась и не возмущаясь. Не разрешат ей забыть те клубы пыли, в которых скрылась мать. Но без нее Агнес снова задрожала. Утратят ли материнские прихоти свое значение хоть когда-нибудь? Ее усыпили пар напрасно пропадающего материнского дыхания и настойчивый стук собственного сердца.
Утром Агнес проснулась в тени. Солнце от нее загораживали Близнецы, на лицах которых читалось недовольство. Матери нигде не было видно.
– Идем, – хором позвали Близнецы.
Агнес потянулась, выбираясь из постели, и молча последовала за ними.
– Мы кое-что решили, – начала Селеста, когда они отошли на край лагеря.
– Да, – подтвердила Патти. – Мы решили, что с твоей матерью выходит какая-то путаница.
– Ты говорила, что она умерла. Как же вышло, что она не умерла?
– Я думала, что умерла, – объяснила Агнес.
– Ты наврала?
– Нет! – воскликнула Агнес. – Я думала, что она
– Ну, а ты рада, что все-таки нет? – спросила Патти.
Агнес задумалась о ночном разговоре, о том, как она расслабилась в материнских объятиях, как единственное прикосновение способно утешить, а его отсутствие – вызвать боль. Как она мерзла, просыпаясь одна. И не могла припомнить, чтобы ощущала такую же пустоту, пока мать отсутствовала все это время. Агнес согревалась сама. А теперь словно острее всего ощутила отсутствие матери именно тогда, когда до нее можно было дотянуться.
Она пожала плечами.
– Наверное. Не знаю. – Она помолчала. Близнецы тоже молчали. – Ваши мамы вас когда-нибудь бросали? – спросила она.
Патти помотала головой, и Агнес ей поверила.
– Ни в жизнь, – ответила Селеста. – Но не потому, что она меня любит. Просто слишком боится расстаться со мной. И терпеть не может что-нибудь делать сама. Даже к яме с дерьмом не в состоянии сходить одна.
– Правда?
– Да. Днем приходится мне ходить с ней.
– А если тебя нет рядом?
– Может, находит еще кого-нибудь, но, если честно, по-моему, просто терпит. А по ночам… – Она умолкла. – Зря я разболталась.
– О чем?
– Она просто писает прямо возле своей постели.
– В спальном кругу?
– Ага. Будит меня, чтобы я покараулила, потом заворачивается в какую-нибудь шкуру и приседает. Смехота.
– Какая гадость, – заныла Патти.
– Ее еще никто не застукал?
– Один раз. Она уже заползла обратно в постель, как вдруг кто-то говорит: «Ай-яй, нехорошая Хэлен».
– И кто это был?
Селеста закатила глаза.
– Карл, кто же еще.
– Бе-е… – выдохнула Патти, подступая ближе к Селесте.
– А утром он что-нибудь сказал?
– Наверное. Мама точно трахнулась с ним, вот он и не стал возражать.
– Что?! – взвизгнули Агнес и Патти.
– Ну да, – подтвердила Селеста. – Они трахаются вовсю.
– С Карлом? – переспросила Агнес.
– Да Карл с кем только не трахается.
– С моей мамой – нет, – возразила Патти.
Селеста вскинула брови, переглянувшись с Агнес.
Некоторое время они шли молча.
На плечо Агнес легла рука, Селеста подстроилась к ее шагу и наклонилась к ней.
– У нее наверняка были свои причины, – сказала она и пожала плечами. – Ведь так?
Агнес повторила движение плечами.
– Наверняка.
Близнецы привели Агнес к недавно найденному месту, которое прозвали Пятачком, – с красивым видом и мягкой порослью травы, похожей на пушистое одеяло. Это место принадлежало Маделин, но Близнецы об этом не знали, и Агнес не стала им объяснять. Они бы только ужаснулись и перестали бы приходить сюда. А Агнес считала, что Маделин не повредит компания.
Джейк был уже там, прислонился к камню, подсунув под голову заячью подушку, которую она ему сшила. Заметив это, Агнес улыбнулась. Подушки выглядели здесь нелепо, впрочем, как и он сам в каком-то смысле. Его черные джинсы снизу истрепались в лохмотья. Но Агнес помнила, что почти так же они выглядели, когда она впервые увидела Джейка. Это были не следы испытаний, а стиль. Верх его парусиновых высоких кедов был по-прежнему идеально отогнут, белые резиновые мыски – по-прежнему белые, хоть он и проходил в этой обуви много-много сезонов. Челка быстро отрастала. Еще немного – и придется снова предлагать подстричь его. Агнес покраснела.
