В груди нестерпимо жжет и комната кружится. Блядь, я просто дебил. Тупой идиот. Она не изменяла мне. Просто это я слепой обиженный придурок, не видящий дальше своего носа. Моя матрешка. Все время пока я пытался ее забыть, она была только моей.
Сам не понимаю как оказываюсь сидеть на полу и, уставившись в стену, скалюсь как последний счастливый дебил. Простит ли она меня? Не сомневаюсь. Потому что для этого я землю переверну. А еще выйдет за меня замуж и родит мне пятерых детей. Все, как я планировал.
С каждой секундой меня все сильнее затапливает то самое чувство. Нестерпимое желание жить.
Слава
— Это что за дрянь ты заказала, Славка? — морщится Вера, глядя как официантка плюхает передо мной тарелку с сочащимся жиром бургером. — Выглядит как реклама гастрита.
Как и положено настоящему спортивному сектанту, Верушка тщательно следит за питанием и все нездоровая пища для нее — злостное табу. Еще она обожает порассуждать о правильном соотношении белков и углеводов в рационе и сходу может назвать калорийность как минимум пятидесяти продуктов.
— Ну не я же летом собираюсь с Ричи Как-его-там на соревнованиях трицепсами заигрывать. — огрызаюсь я. — Поэтому могу себе позволить есть все, что захочу.
Лицо Веры выглядит оскорбленным, как всегда происходит, когда я проявляю недостаточно уважения к персоне кроссфит-божества.
— Ричи Фронинг, голова твоя дырявая. Пора уже и запомнить имя будущего мужа своей лучшей подруги.
Прищурив глаза, наблюдает, как я вонзаюсь зубами в покрытое кунжутом тесто, и ехидничает:
— А чего это мы такие взвинченные сегодня?
Отложив надкусанную вкусняшку в сторону, со вздохом откидываюсь на спинку стула и изливаю события минувшего дня, начиная от разговора с отцом и заканчивая ненавистным розовым шарфом.
Вера внимательно дослушивает мой рассказ до конца и, отхлебнув новомодный матча-латте, деловито уточняет:
— Увидела, значит, ты эту тряпку, возмутилась и выскочила?
Каждая клетка тела начинает вибрировать воспоминаниями о вчерашнем дне: горящие глаза Гаса, звук рвущегося капрона, жадные прикосновения его рта. Щеки начинает печь, словно их натерли кайенским перцем, и ровно тоже самое происходит под юбкой.
— Ты бы себя видела сейчас, Славка, — ухмыляется Вера. — Не дать, не взять — флаг СССР. Чую, все-таки не сразу ты выбежала.
Ну не могу же я врать своей лучшей подруге. Утыкаюсь взглядом в расплавленный ломоть чеддера и признаюсь:
— Не сразу. И я хотела, но Малфой со своими ручищами…
— Ох, дементор, — восхищенно цокает языком Верушка. — Ох, и проворен, чертяка. Оприходовал, значит, твою заброшенную лужайку. Прямо на душе светлее стало, Славка. Да что там на душе: будто бы сама поразвратничала всласть. Чую, платьишку моему таки суждено парочку сердец на вашей свадьбе разбить
— Не суждено. Все время пока я с ума сходила, он с девками ошивался. А измену, как ты знаешь, я не прощаю.
— А что если он тебе и не изменял? — сочувственно кривит губы Вера. — Может, он у тебя как почивший старикашка Хефнер? Тот тоже вечно с кучей улыбающегося силикона ошивался, хотя всем было понятно, что у дедули уже лет тридцать как не стоит.
— У Гаса в эрекцией все в порядке. — изрекаю мрачно. — У него, скорее, проблема как ее сложить.
Верушка подпирает ладонью щеку и мечтательно вздыхает:
— Ох, все таки нравится мне твой пятилапый, Славка. Был бы тобой не занят, блондином да росточком поменьше, взяла бы себе в будуар на воспитание.
Прослеживает взглядом мои возобновившиеся нападки на бургер, кривится:
— Ну как ты это ешь, а?
— Вкусно, — бубню с набитым ртом и великодушно протягиваю ей четырехслойную массу:
— Хочешь попробовать?
— Окстись, пищевая грешница. Вере Георгиевне от одного этого запаха сегодня сотню берпи отпрыгать нужно будет.
— Как хочешь, — пожимаю плечами и откусываю еще. Нет, правда, очень вкусно.
В понедельник на работу я прихожу в дурном расположении духа. Во первых, я ужасно хочу спать. Эта зима плохо сказывается на моей работоспособности — чувствую себя вялой мухой. И даже утренний американо и хиты Макса Коржа не спасают.
Во-вторых, мне приснился Гас. Будто бы он стал играть за Спартак и в первом же матче забил гол в ворота ЦСКА. Игорек Акинфеев задирал золотую ногу как мог, но это не помогло. А в послематчевом интервью Гас сказал, что забитый мяч посвящает своей будущей жене и единственной женщине, которую когда-либо любил. Мне. Даже папа Игорь прослезился около телевизора, после чего дал свое демоническое благословение на наш неугодный интернациональный брак.
Как тут не психовать? Прекрасный несбыточный сон.
Ну и в третьих, из головы не выходят слова Гаса о том, что я могла рассказать Рафинаду о нашей проблеме.
