Читая эти отрывки, не забывайте: «Евгений Онегин» – это не стихотворение, это РОМАН в стихах, т. е. это литературный жанр, сочетающий присущие роману многоплановость композиции и разветвленность сюжета со стихотворной формой и поэтической образностью. (В. Белинский назвал «Евгений Онегин» «энциклопедией русской жизни» и далее добавил: «Пушкин взял эту жизнь, как она есть»).
Н.В. Гоголь – «Мертвые души» (Чичиков послушал, как хозяин поместья Петр Петрович Петух заказывал своему повару «решительный обед»):
«Да кулебяку сделай на четыре угла. В один угол положи ты мне осетра да вязигу, в другой запусти гречневой кашицы, да грибочков с лучком, да молок сладких, да мозгов, да еще чего знаешь там эдакого… Да чтобы с одного боку она, понимаешь – зарумянилась бы, а с другого пусти ее полегче. Да исподку-то, исподку-то пропеки ее так, чтобы рассыпалась, чтобы ее всю проняло, знаешь, соком, чтобы и не услышал во рту – как снег бы растаяла… Да сделай ты мне свиной сычуг[3]. Положи в середку кусочек льду, чтобы он взбухнул хорошенько. Да чтобы к осетру обкладка, гарнир-то, гарнир-то чтобы был побогаче! Обложи его раками, да поджаренной маленькой рыбкой, да проложи фаршецом из снеточков, да подвась мелкой сечки, хренку, да груздочков, да репушки, да морковки, да бобков, да нет ли там еще какого коренья?…»
Даже из этих нескольких строк очевидно, насколько велик Гоголь! Обратите внимание, как назвал этот обед гоголевский персонаж П.П. Петух – «РЕШИТЕЛЬНЫЙ обед». 99,99 % писателей написало бы «царский обед», «грандиозный обед» и т. д. Гениальный Гоголь нашел неведомое ранее и блистательное прилагательное для этого обеда: «решительный»! Этот гоголевский текст – это не проза, это просто песня!! Недаром «Мертвые души» современники Гоголя восприняли как «поэму в прозе». Тот же Белинский написал о Гоголе: «В «Мертвых душах» он стал русским национальным поэтом».
А.П. Чехов – из рассказа «О бренности»:
«Надворный советник Семен Петрович Подтыкин сел за стол, покрыл свою грудь салфеткой и, сгорая нетерпением, стал ожидать того момента, когда начнут подавать блины… Но вот, наконец, показалась кухарка с блинами… Семен Петрович, рискуя ожечь пальцы, схватил два верхних, самых горячих блина и аппетитно шлепнул их на свою тарелку. Блины были поджаристые, пористые, пухлые, как плечо купеческой дочки… Подтыкин приятно улыбнулся, икнул от восторга и облил их горячим маслом. Засим, как бы разжигая свой аппетит и наслаждаясь предвкушением, он медленно, с расстановкой обмазал их икрой. Места, на которые не попала икра, он облил сметаной… Оставалось теперь только есть, не правда ли? Но нет!.. Подтыкин взглянул на дела рук своих и не удовлетворился… Подумав немного, он положил на блины самый жирный кусок семги, кильку и сардинку, потом уж, млея и задыхаясь, свернул оба блина в трубку, с чувством выпил рюмку водки, крякнул, раскрыл рот… Но тут его хватил апоплексический удар».
Чехов, еще один гений словесности, способен заглянуть в самую душу человека буквально с помощью нескольких слов, а его мрачный юмор озвучивает человеческие пороки и тут же исцеляет их. Читая Чехова, часто кажется, что с его времен мало что изменилось – та же жадность, тот же нахрап, та же пошлость (даже в квадрате!), та же уверенность, что блаженство никогда не закончится…
Иван Андреевич Крылов:
Прославленный русский баснописец был наделён и многими другими талантами: прекрасно знал пять иностранных языков; превосходно играл на скрипке; имел могучее здоровье – до самых холодов купался в Неве, с маху проламывая молодой лёд своей огромной массой, которая была далеко за 100 кг. И главной радостью этой «массы» была еда. Прямо скажем, Иван Андреевич Крылов был редкостным, просто чудовищным обжорой. Как отозвался однажды о Крылове его приятель П. Вяземский, ему легче было пережить смерть близкого человека, чем пропустить обед. Вот воспоминание современника: «За один обед, которому Иван Андреевич посвящал не менее трёх часов, он поглощал немыслимое количество пищи: три тарелки ухи, два блюда пирожков-расстегаев, несколько телячьих отбивных, половину жареной индейки, затем большой горшок гурьевской каши[4] на десерт». Пушкин, с которого мы начали наш рассказ, любил Крылова и называл его «преоригинальной тушей».
