Все чаще говорит он от первого лица. Сделался лаконичней — короткая строка, сжатая композиция. Восьмистишие стало любимой его формой (и четверостишия попадаются, и даже — как уже было сказано — двустишия, моностихи). Кажется, усиление пафоса “мастерства”, еще более тонкая “чеканка”…
Но при этом: он наконец дал себе право на импровизацию, решился не слишком озабочиватьсяпоследовательностью изложения, академической строгостью рисунка, внятностью поэтической дикции:
…Так поздно понял я: поэзия — не в слове,
Но только в связи слов, вблизи и выше их.
И еще прямей:
Прекрасны точность, убедительность,
Но благородней, богоданнее
Таинственная приблизительность,
Чем очевидность попадания…
Момент “приблизительности” возникает даже и здесь, в таких четких и простых строчках: эта сомнительная сравнительная степень — “богоданнее”, — возможно ль? А если шире, “таинственная приблизительность” — это ведь уже совсем не “Цех”, не “мастерство”, — другое. Может быть, Блок. Можно даже предположить, что перестройка “хозяйства” пошла (в частности) по линии “от Брюсова к Блоку”, подтверждения такой гипотезе найдутся:
…Люблю я труд Его неблагодарный:
Неизъяснимо-темные миры
Творить мечтой из боли лучезарной…
Никто не смеет выйти из игры, —
пожалуйста: стилистически (не метафизически, конечно) — 1-й блоковский том. А вот 2-й, буквально:
То Волохова, то Дельмас,
Кармен запястья…
Легко сыщется и 3-й:
Серый свитер, смеясь, надевала,
Ведь и мне он пришелся велик,
Этот севший теперь, обветшалый,
Тот, что к сердцу так плотно приник…
Напев — вполне романсный, в прежнюю систему это не укладывалось. А теперь уложилось:
…И лучом золотым озарило
Наклоненную чуткую прядь.
И такое стало уже возможно:
…Чтобы моря и тусклые пустыни
Я озарил тоскующей мечтой...
Освобождаясь от школьной дисциплины, Синельников разрешает себе быть банальным. Но только иногда. За тем, чтобы средняя плотность поэтического вещества не упала слишком низко, он следит тоже — время от времени, например, резко усиливает звук — “Плесень камер,Плехановапесня…” или “Углич,Углич, улочкиубогие…”. Такие внезапные аллитерационные выплески случались у него и раньше, еще в первой книге: “Горит лощины выщербленныйщит...”; “Ичервичуткие в горячемсердцесуши…”; “Взеленомзареве — ознобазнойныйзвон…”.
Теперь он в подобного рода фоно-семантических опытах пошел дальше — соблазнился омонимической рифмой. Вот строки о балерине, — кажется, об А. Волочковой, имя которой восхищенно произнесено в соседствующем стихотворении:
Всегда элегантноодета,
Всегда утомленно-бледна,
