И так же сильно трогают стихи, в которых Синельников в упор смотрит на себя самого. Без сантиментов, без самоутешений: “Я — злой старик. Пора смягчиться…”. Может, и не пора, и не надо смягчаться — из злости тоже иногда получался подлинный лиризм: Лермонтов, Некрасов, Ходасевич... Да и невозможно, потому что он, родившийся 19 ноября 1946-го, — Скорпион, и, значит, карма уж такая — кусать, жалить. В частности, себя.
Есть даже у него такой сонет — “Скорпион”, в брюсовском вкусе:
Злосчастный сгусток страха и гордыни,
Колеблющийся, скрюченный, витой,
Я — скорпион, живущий в дряхлой глине,
Среди соломы сонно-золотой…
P. S.В купленном мною магазинном экземпляре опечатки исправлены от руки. По-видимому, самим автором. Спасибо ему.
Леонид Дубшан.
С.-Петербург.
1 Цит. по изд.: Лекманов О. Книга об акмеизме и другие работы. Томск, 2000, стр. 401.
2 “Знамя”, 1999, № 10.
3 “Московские новости”, 2003, № 37.
<p><strong>Пространства Георгия Федорова</strong></p>
Г. А. Федоров. Московский мир Достоевского. Из истории русской художественной культуры ХХ века. Предисловие С. Г. Бочарова, В. Н. Топорова. М.,
“Языки славянской культуры”, 2004, 464 стр.
Вышла книга. Умер человек.
Обыкновенная история.
Можно было бы даже сказать — счастливая история. В конце концов, гораздо более обыкновенная история для того поколения, к которому принадлежал Федоров, другая: умер человек — вышла книга.
Можно было бы сказать — счастливая история, если бы не последние слова автора книги, умиравшего — согласно диагнозу — от истощения всех жизненных ресурсов, отпущенных человеку, и все же тянувшего и тянувшего свою жизнь, точно в ожидании; если бы не эти горькие последние слова: “Так никто ничего и не сказал”.
Он — всегда говорил. Оба автора предисловия признаются, что в начале знакомства былипойманыФедоровым: один буквально — на лестнице Дома книги; другой — по телефону. И каждый раз Федоровтребовалразговора, и каждый раз это был разговор о том, что он — на основании работпойманного— полагал жизненно интересным для собеседника. Само собой, это было жизненно интересным и для него.
Он как-то не понимал этой человеческой отстраненности, замкнутости, оннабрасывалсяна того, кто поманил настроенностью в унисон, онвыплескивалсяна него щедро — но того же ждал и от других. Не дождался.
