Из больницы Юрка вышел осунувшимся и просветленным — на его лице была написана благородная решимость человека, отважившегося на какое-то опасное, но достойное дело. Когда они добрались до каморки, он открыл Вите, в чем заключалось это дело.
“Я должен тебе сказать: я снова начал колоться”. — “Как, когда?..” — толчок ужаса, мгновенно прихлопнутый мрачной решимостью. “Помнишь, я нашел у Милки пакетик с черным? Я хотел выбросить, а потом вдруг подумал — всегда успею, все-таки денег стоит… А тоска все время нашептывает: ну, завязал ты — и много ты выиграл? Нужна тебе такая жизнь? Ну и как-то раз не удержался: думаю — ну что от одной вмаз… от одного укола сделается?.. Ну и пошло. Но ты не бойся, я еще не успел серьезную торб… серьезную дозу нагнать”. — “А когда ты кололся? Когда ходил гулять?” — “В том числе. Я иногда и колесами закидывался. Ну а потом, ты же и на работе бывал”. — “Я тебя освобождал от работы, чтобы ты ходил на занятия, — может, ты и туда не ходил?!.” — “Ходил немного. А потом подумал, что пока не завяжу…” — “Понятно. А где ты деньги брал?” — “Ты сам их оставлял где попало. Ты же никогда не знаешь, сколько у тебя денег. Но сейчас ты должен мне помочь”. — “Ах, я должен!.. И что же я должен?” — “Я буду переламываться, а ты не давай мне сбежать. Я, может быть, буду рваться, материть тебя, а ты меня все равно не выпускай”. — “Ах, вот как! Ты меня будешь материть, может быть, бить, а я должен это терпеть. Понятно. А тебе не приходило в голову, что я пошлю тебя ко всем чертям и поеду домой, билет в кармане, а ты хочешь ломайся, хочешь ремонтируйся, а я сыт по горло! Понимаешь — по горло!”
Витя никогда в жизни не испытывал такой холодной ярости. И решимости.
