— Тогда позвольте напомнить: вы предстанете пред вашим избранником призраком — так же, как и он для вас. Но ведь в подобных случаях главное — осязать. Не правда ли?
Щеки красавицы порозовели.
— И отчего обличие гитаны? — не унимался принц.
— Боюсь, после нашего свидания он не захочет жить без меня. Этот камуфляж скроет меня настоящую.
— И я его понял бы, — вздохнул принц.
Она нахмурилась. Глядя в пол, тихо сказала:
— Он бабник. Это его портит.
— О ля-ля! — воскликнул принц. — Да при чем здесь это? Я тоже был бабник!
— Вы, шевалье, другое дело, — вмешался летчик. — У вас, французов, это не касается сердца. А этот господин — бабник русский. Он любит свои жертвы, вот в чем беда. У них ведь как: “И за борт ее броса-ает!”
Принц безуспешно пытался скрыть огорчение и наконец махнул рукой:
— Но я все же не вижу смысла в данном предприятии. Все и так скоро произойдет само собой.
— Только атака! Только атака! — вскричал господин Мидзуэмон. — Левый разворот, рули на себя, и вот он, борт авианосца проклятых янки!
— Банзай! — поставила точку красавица.
— На дорожку! — хохотнул господин Мидзуэмон, запустил пятерню за пазуху красного кимоно и вытянул три деревянные чарки. — Русские всегда так делают, а наша несравненная отправляется как раз в их чертову дыру. Чтобы сокрушить противника, надлежит изучить его повадки, и когда вдруг окажешься с ним нос к носу, знаниям этим не будет цены.
То, что произошло с Костей в Тбилиси на горе Мтацминда, нам уже известно. Второй раз цыганка тронула его за рукав в метро:
— Ты что же, яхонтовый, озоруешь так? Это уж прямо-таки настоящая катавасия.
Костя покраснел, догадавшись, что речь идет о его увлечении сразу двумя предметами. Он разозлился:
— А вам-то какое дело?
— Да мне-то никакого. Это ей до тебя дело, а по мне хоть целый курятник их заведи. Будешь вроде эмира бухарского.
— Кто вы такая, черт возьми? Откуда вы взялись на мою голову?
— Оттуда, — подняла смуглое лицо цыганка.
Костя, будто ему кто приказал, тоже поднял глаза. Но там, кроме мозаичной фрески, изображавшей голубое небо с парящими в нем планерами, ничего больше не было. И противная цыганка куда-то делась.
