дымящейся пшеницей
надо мной
грузовиком парящим вверх ногами
и девочкой с убитою коровой
над всем в предвосхищении великих
чудес чудес чудес
над этой жизнью и над жизнью новой
Дунай переливался через край
и гнал по миру розовую пену
Постой горячий серб
нет — чбекай! чбекай!
примученный слегка отяжелевший
чуть постаревший — лет на девяносто
один среди людей без обезьяны
хрестоматийной чью мозолистую руку
жал Ходасевич в первый день войны
бродячий вечный серб
Я всю бы жизнь подружкой человечьей
печальной обезьяной в красной юбке
высбокона плече твоем сидела
над миром озверелым проплывая
как на слоне индийском магараджа
чтоб красный свет качаясь тек навстречу
я бы выстукивала в бубен: люди! люди!
или
размахивала четырьмя руками
что над землей сгущаются чернила
кругом Балканы — всякий пир во время
что никого никто в упор не слышит
и никого никто не узнает
что в принципе зовут его Гаврила
А вестовые ивы ивы ивы
гуськом и вразнобой и мокрой цепью
плакучими сплетаясь рукавами
бредут себе по разным берегам
на срезанных малиновых верхушках
по воробью в парадных бойких перьях
бредут в волне горящей по колено
поют
И не кончается война
* *
*
Мне давно не смешно.
Пусти — не могу.
Огневица стягивает дугу.
Пробегает искра в разломе туч,
и трещит воздух, что майский хрущ.
Не дохнуть — пусти, я и так без легких,
без тяжких, пусти, уже без пяти,
язык обугливается на вдохе.
Хоть на пять минут, на слабо, на опять,
на один выдох,
в предвкушении взбучки
пусти-меня-Господи-погулять
в самой ближней нижней — рукой подать —
в самой зеленой Твоей тучке
Начало
День испекся — пляжный его осадок
накрывает борзая тройка тучек
на песке — гляди — ничего живого
над песком сверкание черных пяток
голый бомж похожий на водяного
добежать успел до кустов колючих
И — мгновенный ливень отмывка дрожи
пузырей вспухающих полусферы
на речной на мутно-зеленой коже
и густое плюханье с веток вербы
Стык воды летучей с водой ползучей
верховой холодной воды небесной
и зело цветущей подножно-местной
просто приступ радости неминучей
просто первый выход воды на сушу
гром и схватка мокрая за земное
Умозритель мой — не грызи мне душу
куст сомкнулся за водяным поджарым
Божий день подался на дно речное
за тяжелым алым бывалым шаром
* *
*
Вот и праздники близятся, как обещал поэт.
Пухнет тесто, замочен изюм, затеваются яства.
В окнах мутных, как память, смороженный зба зиму свет
отпотел и поет, что в границах московского царства
нет — чего ни хватись, а зато географии — хоть
завались и хлебай из канавы любой — до Находки.
В постпостбовом пространстве весна воскресает и плоть
