Романом этот текст я бы поостерегся назвать. Когда подыскиваешь литературные аналогии, то первым делом вспоминаются... сортирные надписи и казарменные байки. Сортирные надписи обычно плоски (здесь Маяковский прав), но встречаются и настоящие жемчужины. Например, такая обнаруженная мной сначала в сортире Балтийского вокзала, а спустя много лет в тексте Дмитрия Бортникова: “Проснись, Джульетта! Ромео обосрался!” По-моему, неплохо. Звонко, упруго и (кроме того) выдает знакомство создателя афоризма с прозой Генриха Гейне. (“О! Добрый аптекарь, твой яд действует слишком быстро”.) Впрочем, бортниковский текст читать противно, но интересно. Приключения уродливого жирного паренька из провинциального степного городка. Паренька судьба забрасывает то в Якутию — в стройбат, то в богемный квартал Парижа. Покуда читаешь про печальное детство “Фрица” (папа посадил дедушку на цепь рядом с дворовым псом, чтобы пьяный дедушка не зарезал слепую прабабушку; сын раскрасил спящему папе член маминой губной помадой; мама-акушерка попросила малолетнего сына отнести мертвого младенца в прозекторскую и так далее), да, покуда читаешь про все эти... ужасы, начинает казаться, что перед тобой черные цветы запоздалые антисоциалистического реализма времен “бури и натиска” зрелых лет “перестройки” — “Одлян” Габышева, “Печальный детектив” Астафьева, “Стройбат” Каледина, — однако очень скоро понимаешь: это — барочный гиньоль, а не разоблачительный бытоописательный очерк. Надо отдать должное Бортникову, он понимает, что он делает и как он делает. В самом-самом начале своей книги он признается в любви к “Гаргантюа и Пантагрюэлю” Рабле, после чего твердит как заклинание: “Мне предстояло написать своего „Гаргантюа””. Не великий я поклонник всех и всяческих карнавалов, поэтому не мне решать, получился из Бортникова русский Рабле или нет. По количеству физиологических подробностей — получился.
Олег ХХХ. Одинокий Волк и Самка Шакала. Повести. СПб., “Лимбус-Пресс”, 2002, 320 стр.
