Юбилей мой не обошли и некоторые западные газеты — но с оценками и мерками, давно у них устоявшимися: “Солженицын — в опасной близости от националистов, шовинистов; вернувшись в Россию, не примет ли объятий с ложной стороны?” (Какая нечистая совесть уже столько лет толкает их буквально взывать к Небесам, чтоб я оказался яростным “аятоллой”, чтобы въехал в Москву на коне и сразу ко власти? Без этого у них почему-то не сходится игра. И как же они будут разочарованы, когда ничто такое не состоится? Впрочем, и утрутся с такою лёгкостью, как будто ничто подобное ими и не гужено-говорено уже второй десяток лет.)
Ну, и другой постоянный мотив: “Да кто нуждается в Солженицыне сегодня в России? кого сегодня направит его православная мораль?” — тем более, что “время авторитетов в России прошло”. (Этот тезис они тоже давно и усильно нагнетают, им просто позарез надо, чтобы в России никогда впредь не возникали моральные авторитеты: без этого насколько всем легче.) “Его пламенные речи к народу не услышит никто”.
А вот тут, несмотря на 20-летнюю отлучку, я уверен, что — ещё как услышат! только не московская “элита” — а в провинции, в гуще народной, — для того и еду таким путём.
Однако в скептических предсказаниях западной прессы — есть и трезвость. За 20 лет моего изгнания и коммунистическая власть не уставала меня марать — настойчиво, всеми способами и при каждом случае. Да и в демократической печатности немало перьев насторожено ко мне. И я еду без иллюзий, что сумею эту вкоренившуюся враждебность преодолеть при возврате — да и при остатке жизни.
Да вот пока что — ни “Обустройство”, ни обращение к украинскому референдуму, ни интервью с Говорухиным не сгодились и ничего никуда не подвинули. И книги мои вглубь страны продвинулись мало, и “Красное Колесо”, раздёрганное по журналам, сработать не смогло.
