В ужасе Е Чжин просыпается и видит отца, который красит желтой краской речной голыш: “Ты хотела научиться водить машину? Смотри…” - на берегу уже заботливо выложена желтыми камешками учебная трасса… Е Чжин садится за руль, увлеченно и неумело жмет на газ и на тормоз, машина едет рывками, но скоро уже более или менее уверенно вписывается в повороты выложенной отцом дороги… И, оставив дочь, поглощенную этим занятием, отец потихоньку садится в стоящий поодаль полицейский джип: пока Е Чжин спала, он позвонил в полицию и сдался властям. Джип отъезжает, растерянная Е Чжин пытается ехать следом, преодолевая огромные лужи; в одной из них она застревает… Камера взмывает, мы видим разбитую дорогу, изгибы реки, туманные горы, покрытые лесом, – огромный мир, неподвижно-прекрасный, величественный, объятый покоем…
Если бы “Самаритянку” снимал европеец, финал наверняка был бы иным: девочка несмотря ни на что ехала бы вперед, стремясь к неведомой цели – к людям, к новой жизни, к социальной реабилитации… Здесь же – никакой цели, вместо движения – остановка: божественная полнота мира – рядом; и в тишине, в отсутствии страстей и стремлений великая истина бытия сама просачивается в сознание, как влага в землю…
Фильм выстроен так, что зрителю становится ясно: не сама по себе житейская ситуация, сколь угодно скандальная, - источник страстей и страданий, но внедренные в подкорку, навязанные религией и социумом модели ее восприятия. И чем жестче декларируется их “правильность”, тем больше насилия рождается при соприкосновении этих моделей со стихийным напором жизни. Ким Ки Дук использовал в фильме вызывающую коллизию, связанную с педофилией и детской проституцией, не потому, что хотел порадовать извращенцев или подразнить помешанных на политкорректности “гусей”: “Самаритянка” напрочь лишена набоковского “гумберт-гумбертовского” эротизма и, при всей откровенности сюжета, снята более чем целомудренно. Просто педофилия - одно из самых жестких табу современной цивилизации, а тяга к нимфеткам - одно из самых сильных искушений мужской половины рода человеческого. И режиссер использует это мощнейшее противоречие как рычаг, чтобы резким рывком перевернуть наше сознание; он разрушает инерцию восприятия, показывая, что одно и то же деяние кого-то возносит к вершинам блаженства, кого-то ввергает в чистилище, кого-то - в пучины ада. И значит - рай и ад внутри нас самих… Поняв это, испытываешь нечто, похожее на просветление…
