Горький говорил, что Ходасевич идет самым трудным путем — путем Пушкина. Сомневаюсь: в чеканный сосуд пушкинской ритмики и строфики он вливал иное, куда более горькое вино. Однажды Владислав Фелицианович решил продолжить известный пушкинский отрывок:
В голубом эфира поле Ходит Веспер золотой. Старый дож плывет в гондоле С догарессой молодой. Догаресса молодая На супруга не глядит, Белой грудью не вздыхая, Ничего не говорит… С Лидо теплый ветер дует, И замолкшему певцу Повелитель указует Возвращаться ко дворцу.
Брюсова в его продолжении “Египетских ночей” погубил, что уж скрывать, недостаток вдохновения, холодок рассудочности, столь свойственный второстепенным символистам вообще. Опыт Ходасевича по отделке стиха, по музыке, по интонации мало чем отличается от Пушкина — и тем не менее стихи эти читаются (слушаются) с улыбкой, а не с замиранием сердца, ибо, пожалуй, на них, словно на лбу у описанного Ходасевичем Каина, явственно проступает экзема скорбной иронии, никак не свойственной Александру Сергеевичу. Хотел ли поэт поиздеваться над учителем или над самим собой — так и останется тайной.
Словом, нововведения в искусстве — штука тонкая. Господи правый, как упражнялись в преобразовании русского стиха Сельвинский, Тихонов, ранний Пастернак! Эти попытки, несомненно, остались в истории российской поэзии, но уже вызывают не восторг, как у современников, а скорее вежливый интерес.
Ибо — повторюсь — главным в поэзии остается погоня за гармонией. Остальное приложится. Если твоя собственная гармония требует твоей собственной формы, то эта форма — при наличии дара, разумеется, — придет сама собой. Не торопитесь, юные поэты!
20
Толщина нечетных линий в прописях составляла не более волоса. Четные, напротив, выводились с самоуверенным барственным нажимом. Буквы соединялись между собой особыми хвостиками, сочетавшими административную прямоту с вкрадчивыми изгибами. Заполненные строки чередовались с пустыми, на которых предполагалось воспроизводить заранее напечатанные образцы.
