Все, кто знал Юрия Владимировича Томашевского — мне, увы, не довелось, вспоминают о нем как о человеке очень доброжелательном, порядочном и честном, причем в честности своей даже прямолинейном. Это столь редкий случай, когда литературная среда полнится слухами добрыми.
Пожалуй, перечисленные качества абсолютно подходили бы для некоего идеального офицера, каковым его представляют и каких в армии всегда на счет — слишком неудобны качества эти для окружающих.
И не странность узнать из краткой биографической справки, что в юном возрасте Ю. В. Томашевский и вправду учился поначалу в Московском артиллерийском училище, потом в Рязанском, служил лейтенантом, после чего был комиссован. И не только, либо даже не столько состояние здоровья причиной, сколько состояние души, те же порядочность и честность до прямолинейности, тот своего рода душевный недуг, который нельзя симулировать и с которым из армии увольняют вчистую.
Немудрено, что в середине пятидесятых годов Ю. В. Томашевский оказался на факультете журналистики МГУ, ибо то была единственно подходящая для него среда — до того, как отец погиб на фронте, а потом умерла мать, он и жил в литературно-писательской среде, и в военное училище направил его Союз писателей.
Тут многое совпало: и черты характера, и нрав эпохи. Возвращались из лагерей и ссылок недавние заключенные, реабилитировали живых, реабилитировали мертвых. Но не всех. Одним из таких нереабилитированных оставался М. М. Зощенко.
Сложность ситуации заключалась в том, что постановление о журналах “Звезда” и “Ленинград” не являлось просто официальным актом. Оно было акцией, открывающей новую эпоху — послевоенную, и от того, что в документе этом было прописано (не впрямую, а между строк), зависело, как придется жить долгие годы. Иными словами, авторы постановления формулировали, быть ли победителям победителями, дозволено ли им, надышавшимся заграничной свободой, вздохнуть полной грудью на родине.
Отменить такое постановление или по крайней мере смягчить формулировки — значит оценить заново целый исторический период, признать его ошибочно прожитым. И не лично в Зощенко дело, и не в Ахматовой. Впрочем, почему не в них. Как раз от личного отношения, от терпения и темперамента зависело многое. Постановление мало-помалу забывалось, еще чуть-чуть — и можно было сказать, что жизнь налаживается (сложность-то оставалась — поэт может писать лирические стихи впрок, сатирик впрок заготавливать рассказы и фельетоны не может).
