Ахматову восстановили в Союзе писателей, Зощенко приняли вновь на основании переводов. Он тогда шутил. “Я шел со старухой ноздря в ноздрю, и вдруг она обскакала меня на целый корпус”, — записывает его слова М. Л. Слонимский, бывший “серапионов брат”, кстати, тоже упомянутый в постановлении 1946 года и вынужденный после этого, оставив семью в Ленинграде, переехать в Москву, где он мог раздобыть хоть какую-то литературную работу.
Кажется, отпустило. И тут визит английских студентов, которые смотрят на чужую жизнь с невниманием глобтроттеров. И вопрос об отношении к докладу А. А. Жданова.
Ахматова сказала, что с докладом согласна. Зощенко стал возражать, запальчиво и наивно. И столь же запальчиво и наивно, но при этом с абсолютным бесстрашием объяснил свое поведение на собрании, которое Союз писателей созвал, чтобы осудить его за упорство: “Я дважды воевал на фронте, я имел пять боевых орденов в войне с немцами и был добровольцем в Красной Армии. Как я мог признаться в том, что я — трус?”
Новый приговор был подписан, и подписан им самим. При этом форма приговора была такова, что пересмотр дела оказался невозможен. Что пересматривать? Жил писатель, на долю которого выпал период необычайной, сверхъестественной славы, затем период гонений и непечатанья, но, если судить объективно, рассказы и фельетоны, написанные им во время войны, даже прославленная “Рогулька”, среднего уровня, рассказы о партизанах — нехороши, созданные в жанре так называемой “положительной сатиры” рассказы и фельетоны отчаянно плохи. Умер он, даже один раз получив назначенную ему персональную пенсию республиканского значения. Где тут трагедия или драма?
С таким положением вещей и не согласился Ю. В. Томашевский. Став в 1965 году секретарем Комиссии по литературному наследию М. М. Зощенко, до конца своих дней (а умер он в 1995 году внезапно и отнюдь не старым человеком) он пытался оправдать, реабилитировать писателя Зощенко “за отсутствием состава преступления”. В характере подзащитного вольно или невольно отмечал защитник созвучие со своим собственным характером. Наверняка импонировало ему и офицерство Зощенко.
Тревожила судьба писателя. Словесные “выкрутасы”, проблемы сказа, непрямое слово и система повествовательных масок, в общем, все то, что принято называть поэтикой, занимали второй, третий и далее планы, отступали перед изломанностью судьбы, хотя излом, чего уж там, пришелся на годы, когда талант Зощенко слабел, а моралист вытеснял художника.
