Основной объект академической агрессии Есипова — советское пушкиноведение. Что и говорить, тут есть где разгуляться. За 20 — 80-е годы, если воспользоваться словечком Маяковского, на творчестве и биографии Пушкина наросло немало “грязных ракушек”. Я и сам хорошо помню, как в школе и в институте нас знакомили с простеньким инфантильным Пушкиным — другом и единомышленником декабристов, врагом монархии, религии и крепостничества. В сознании соотечественниковвесьПушкин замещалсямолодымозорником; делался вид, будто Пушкин — это, во-первых, ода “Вольность”, а уж потом, где-то в-пятых и в-десятых, — “Анджело” и “Отцы пустынники и жены непорочны...”.
Прямо с предисловия Есипов начинает спорить с “фундаментальными решениями” советских пушкинистов и объявляет свою книгу “попыткой объективного рассмотрения некоторых из этих решений”. Благое намерение автора понятно. Но вот вопрос — не поздно ли? Миф о революционном декабризме и атеизме Пушкина, может быть, еще доживает среди отставных учителей-словесников. Однако сознание следующих поколений питается совсем другими иллюзиями насчет Пушкина. На этом фоне многие выпады Есипова кажутся мне выстрелами из новой пушки по старым воробьям.
Весь свет и все тени разбираемой книги можно выявить хотя бы на примере главки “Вокруг „Пророка”” из раздела “Пушкин и декабристы”.Тут в центр внимания автора попадает четверостишие “Восстань, восстань, пророк России…”, автограф которого неизвестен, а смысл традиционно сопоставляется со стихотворением “Пророк”. Строфа не первое десятилетие тревожит воображение специалистов и знатоков поэзии. В томе третьем Большого академического собрания сочинений Пушкина она опубликована в версии М. А. Цявловского:
Восстань, восстань, пророк России.
В позорны ризы облекись,
Иди, и с вервием на выи
К у<бийце> г<нусному> явись.
В списках ХIХ века в последней строке тот, кому должен явиться пророк России, обозначен только буквами — “У. Г.” или “Ц. Г.”. Советское пушкиноведение руками М. А. Цявловского попыталось расшифровать буквы. Титло “убийцы гнусного” оно присвоило императору Николаю I, пославшему на виселицу пятерых героев 14 декабря. Тем самым строфа истолковывалась как вызов самодержавию, как признание Пушкиным великой нравственной и исторической правоты казненных.
