В мае 1969 года в своейЗаписке“В Отдел по надзору за местами заключения Прокуратуры СССР” Галансков писал: “Когда меня судили, Брежнев говорил, что тем самым преследуются воспитательные цели. Мой отец рабочий, моя мать уборщица, и только безумец мог протянуть между нами колючую проволоку и поставить солдат с автоматами”. Как и Солженицын в “Письме вождям”, Галансков задумывается о возможности трансформации “правящей партии в России. От характера эволюции этой партии в значительной мере зависит судьба России, а от судьбы России сейчас решающим образом зависят судьбы мира”.
Скажете, громко сказано? Не факт. После ухода с исторической сцены СССР и недоучета мировым сообществом геополитической роли нашего государства “однополюсный” мир и впрямь, кажется, с ускорением двинулся к финишу, к катастрофе, и будущее его, хочет это кто-нибудь понимать или нет, с очевидностью зависит от того, сумеет ли Россия окрепнуть физически и морально. “Судьбы мира” зависят.
В лагере Галансков проделал большой мировоззренческий путь — в сторонупочвенничества. Составитель книги, друг юности Галанскова Геннадий Кагановский намекает, что Юрий попал под влияние Леонида Бородина и других сидельцев по делу ВСХСОНа1. Своей многословной полемикой, не вполне уместной в комментариях к письмам, ибо комментарий суть справочник, а не публицистическая трибуна, Кагановский слегка “подмочил”, как мне видится, свой большой и благородный труд по обнародованию писем Юрия Галанскова. Если Галансков по-неофитски и перехлестывал тут порой через край, то в главном нельзя с ним не согласиться: “Большой поэт всегда национален, и в недрах нации он только и возможен”. И шире — творческий человек вообще. Сегодня национальное — не поспоришь — вымывается из культуры, литературы... Но именно с этим и связана, на наш взгляд, культурная и творческая деградация технотронной цивилизации. А почвенничеству, думается, учил Галанскова в лагере не столько Л. Бородин, сколько Федор Достоевский, которого Галансков — судя по письмам — в зоне читал, осваивал, изучал. В лагере Галансков мировоззренчески рос, а не уплощался.
“Я иду своей дорогой сквозь все обстоятельства. И если болезнь не раздавит меня физически, — я ничего не боюсь, и ничто меня не пугает. Я найду себе свое хорошее, я найду себе свое прекрасное. Я буду радоваться в радости своей и печалиться в своей печали. Мне моей души хватит для меня, а кроме души у меня есть еще мир, в котором много всего удивительного” (15 января 1970 года).
