Какие замечательные слова. Человеку, который мыслит так, чувствует так, можно позавидовать. Читаешь такое — и с горечью и стыдом чувствуешь свою мелкотравчатость.
“А домой очень хочется. Очень-очень! Хотя из этого еще не следует, что здесь жить невозможно. Совсем не следует. Даже наоборот. Если у человека нормальное здоровье, то в некотором роде он может считать, что ему повезло — пройти сквозь эту жизнь. Здесь многое постигается. Здесь грани жизни отчетливы. Здесь человек понимает жизнь до ее последних глубин” (в том же письме).
Убеждая с воли Галанскова писать “помиловку”, Кагановский аргументировал так: “По сумме и остроте переживаний, по выстраданному, по прочитанному, услышанному, обдуманному, выношенному — пять лет жизни в заключении все равно, что двадцать пять, если не больше, обычной жизни. Так что не мне вроде бы спорить с тобой, убеждать тебя в чем-либо. <...> Но я убежден и в другом: будучи долго замкнут в определенные жесткие рамки, в определенные, очень необычные условия, ты не можешь более или менее отчетливо и всегранно рассмотреть и подвергнуть анализу не только панораму и перипетии внешнего мира, но и свое собственное положение <...>. Тебе нужна свобода. Нужна свобода от колючей проволоки, чтобы прийти к свободе от гипнотизма собственных и чужих заблуждений, к иной, более высокой правоте. Нужна правота не только историческая, но и философская — перед незлободневной мудростью, и моральная — перед простыми, обыденными человеческими нуждами, перед матерью и отцом...”
Галансков отмахнулся от этих по-своему здравых, но, как и все в данном случае “здравое”, искусительных советов и вразумлений. Его сознание и мирочувствование взяли к этому времени намного более высокую планку.
Но сколько же при том было в Юрии доброты, даже кротости — при, повторяю, железной силе характера. “Когда, — пишет Юрий, — мне пришло извещение из Суда (жена не выдержала разлуки и решилась с ним развестись. —Ю. К.), — я сразу же написал встречное заявление, что согласен, не возражаю, претензий не имею и пр. Написал и забыл. Иногда только мелькнет в сознании — лишь бы у нее все хорошо было. А то не сложится жизнь. Конечно, уже это ее дело. Но все равно, тягостно было бы осознавать это. Сейчас о ней мне никто ничего не пишет и не говорит. А я не спрашиваю. И ничего не знаю. И хорошо” (29 июня 1971 года).
