их голос сливается в гам.
И Пушкин разумно-этический
смеётся их птичьим слогам.
2
Страсти густой белок
не обязательно — в слово:
есть естества глоток —
жизни живой основа.
Не запастись им впрок:
как удивительно ново
слышится гулкий рок
в сердцебиенье другого.
Крыма цветущий дрок,
нищая радость крова,
сердца предсмертный вздрог
в предвосхищеньи улова...
Так и живёт Парнок,
снова влюбляясь и снова.
3
Долгий выдох звука — За-бо-ло-цкий,
одописец крошечных существ,
обмелевшей жизни трезвый лоцман,
вестник надвигающихся веств.
Как слова победно осмелели:
крутят сальто, пляшут антраша!
Но жила в его оплывшем теле
счетовода дробная душа.
Всё хотела взвесить и измерить
и последний подвести итог,
кропотливым разумом проверить
то, что разум и вместить не мог.
И в награду за такую честность,
за серьёзность — этому Фоме
дух гармонии, слегка тяжеловесной,
разрешал притронуться к себе.
4
Наворожил им Блок
магию наважденья…
Лишь Ходасевич смог
счастье слить с отвращеньем.
До совершенства довёл
это блаженство раны
(голос в пустыне — гол)
гулкий Георгий Иванов.
Эхо его тоски
клювом терзает темя,
крутит доски судьбы
и побеждает время.
Нестихи
В юности живёшь верой,
что любой рваный разрыв жизни
с проступившей кровью времени по краям
срастётся целительной тканью стиха,
стянется нитью слов,
а пальцы слуха,
наткнувшись на выпуклый шрам строки,
как на рубец Одиссея — кормилица,
как на зиянье распахнутой раны — Фома,
вздрогнут слепым узнаваньем,
только доверься, поверь...
Что теперь?
Осиновый кол тысячелетья изогнул лебединую шею
и скользит по обманчивой глади всё тех же болот.
Ничего не меняется, всё изменилось,
хлещет кровь лицедейская наравне с настоящей, —
мудрено различить.
Чудодейственной мазью удобств
заживляются раны.
Исполняется танец искусств
с мастерством непосильно ненужным.
Что мы можем понять в этих сложных изысканных “па”?
Наш мышиный народ со времён летописца последнего Кафки
остаётся всё тем же:
те же страхи гнетут, тот же труд неизбежный,
так же морщим мы лбы в непосильной попытке постигнуть
всё, что чудом выходит за рамки насущных забот,
разве что нас теперь искушают
океаном отборных прозрений, —
только щёлкни заклятием клавиатуры,
но у нас ни охоты, ни сил,
нас мутит от опасных просторов,
нам бы вырыть нору и дожить, как придётся...
Но и там что-то мерзкое слабо скребётся:
тщетность, злобный зверёк, нападает врасплох,
прогрызая бессонницей ласковость ночи.
Мы на месте бежим, коготками царапаем стены.
Эту скоропись страха лишь родственный ужас прочтёт.
Ничего, она скоро сотрётся.
Памяти друга
Ты продолжаешь путь,
идя на год впереди,
