Свет экрана, падая на желтое лицо шхинозийца, дает устойчиво мертвый колор, типичный для киборгов в их люминесцентно-фосфоресцирующей ноосфере... “Хага! Мал-сумалгун йомаш рош!..” Вот дьявол! Ни игра не клеится, ни спать не дают... Резко вскочив, шхинозиец оказывается у двери. Чуть привстав на цыпочки, он всматривается в дверной глазок. В какой-то момент возникает пауза: то ли женщину перебили, то ли она положила трубку... Шхинозиец делает уже было шаг к своему компьютеру, когда ясно вдруг видит под дверью какую-то фотографию. Освещенная лампочкой коридора, она на две трети торчит из дверной щели. Он присаживается на корточки и с любопытством, но никак не касаясь, разглядывает картинку.
На фотографии женщина и мальчик. Не сознающая себя красота молодости, почти юности, — тем более совсем не знающая себя шелковистость круглой детской щеки, чуть тронутой диатезом... Густые, блестящим темным каштаном, волосы матери, — свежеподстриженная (видимо, к даче) челочка четырехлетнего мальчика. Блеск глаз ребенка и матери одинаково ярок и чист, дистанция еще невелика. Сын покровительственно держит руку на плече мамы-девочки...
Ничего особенного. Шхинозиец встает, еще раз смотрит в глазок, а затем медленно, очень медленно и осторожно — затасканные ботинки его расшнурованны, мы видим их крупным планом — носочком, в несколько приемов, выпихивает фотографию за пределы своей территории.
Зевая, снова подсаживается — видимо, чтобы закончить игру — к своему компьютеру. На фоне светящейся буквы “L” идут титры. Тири, тири, тата, тата, тута, тута, титита-а-а...
(Фильм четвертый в следующем номере.)
Продолжение. Начало см. “Новый мир”, № 1, 2 с. г.
<p><strong>Одно мгновенье</strong></p>
СЕМЕН ЛИПКИН
*
ОДНО МГНОВЕНЬЕ
Поле сраженья
Убитые возле реки
Лежат: их закапывать рано.
А солнце войне вопреки
Рождается в чреве тумана.
Придет и для мертвых черед,
Земли их поглотит утроба.
А солнце, как Лазарь из гроба,
На поле сраженья встает.
Школа
Рассказ учительницы
Между школой и моей деревней
Было десять километров ровно,
Городок великорусский, древний,
А дома — где камень, где и бревна.
В нашей школе Молотов учился,
И не вру, так было в самом деле,
Алый плат над партою лучился,
Там одни отличники сидели.
Молотов, конечно, был отличник,
Здесь обрел он знания основу.
У меня ж отец — единоличник,
Мы имели лошадь и корову.
Дети, чьи родители в колхозе,
Ежедневно, как бойцы в обозе,
В села, лишь занятия кончались,
На санях-телегах возвращались.
Но из-за моей кулацкой доли
Лишь одна я ночевала в школе,
Каждую неделю в бане мыли,
