Увы, литература стала почему-то “бояться” ее. То же самое можно сказать и о кино, что вызывает еще большее сожаление, если учесть, что охват аудитории здесь намного шире. Уже нет книг, которые “все читают”, но еще появляются фильмы, которые “все смотрят” (по телевизору).
Возьмите два самых заметных фильма за минувший год — “Сибирский цирюльник” Н. Михалкова и “Ворошиловский стрелок” С. Говорухина. В “Утомленных солнцем” Н. Михалков еще как-то пытался справиться с осмыслением советской эпохи, а в “Сибирском цирюльнике” обратился сразу к “будущему” (режиссер не раз говорил, что стремился показать, какою станет Россия в будущем). Точнее, попытался связать прошлое (время Александра III) с будущим через голову советской эпохи.
Совсем миновать ее, правда, не удалось: тенью она проходит в фильме. В частности, финальное опрощение героя (для тех, кто не посмотрел фильм, поясню: юнкер Толстой, отбыв каторгу, поселяется в Сибири, где окрестьянивается и женится на своей бывшей служанке), хотя и вызвано, в общем-то, случайными причинами, несет в себе некоторую символическую нагрузку, как бы намекая на близящуюся “интермедию” — между обаятельным прошлым и призванным походить на него будущим. Но “интермедия” эта настолько продолжительна и настолько сама по себе содержательна, пусть в негативном смысле, что после нее возрождение всего того, что хотел бы видеть возрожденным Михалков, — отнесем сюда широту русской натуры и ее непосредственность, благородство чувств, восприимчивость к изящному, аристократическую куртуазность и офицерскую корректность — становится в высшей степени проблематичным.
То, что фильм по-своему разрушает советский миф о “проклятом прошлом”, — это, конечно, поставим ему в заслугу (хотя не слишком удачно выбрано царствование Александра III, чья односторонне консервативная политика как раз приближала революцию). Но от Михалкова с его способностью нащупывать связь времен и его даром пластического мышления позволительно ждать чего-то большего.
