Герои прозы Геласимова — и это, видимо, очень существенный показатель — обязательноущербныпо отношению к окружающей их среде. Так или иначе они в каком-то смыслераненыжизнью — может быть, потому, что не умели как следует “держать оборону”. Примечательно, что Геласимов часто пишет о подростках, существах, переживающих болезненную метаморфозу — переход из состояния детства во взрослый, малоприятный мир. Мир детства, кстати, отнюдь не выглядит у него безоблачным краем. Задан он в высшей степени реалистично, просто этот мир подростку знаком и, следовательно, понятен, а тот — непонятен, следовательно, во всех смыслах нехорош.
Характерно, что и взрослые (впрочем, всегда относительно молодые герои) в окружающую жизнь, в общем-то, не вписываются. Никакого взаимопонимания с миром не происходит — скорее нечто вроде удивления неправильностью происходящего в нем. Но — без протеста. Герои Геласимова всегда стремятся сохранить некоторую дистанцию по отношению к окружающей действительности. Они строят что-то вроде защитного кокона и соприкасаются с жизнью лишь его внешней частью. Из чего следует, что это очень одинокие люди.
Проза Геласимова начисто лишена патетики. И однако же в ней заложен очевидный жизнеутверждающий пафос. Это при том, что персонажи нарочито обыденны и помещены в ситуации, ограниченные рамками сугубожитейскихобстоятельств. Пафос же проскакивает как искра от резкого столкновения двух разноприродных “поверхностей” — внутреннего мироощущения персонажа и внешнего мира, эти ощущения опровергающего. Точнее, демонстрирующего, насколько они, эти ощущения, не совпадают с реальностью.
Заделавший шестнадцатилетней барышне ребенка и ставший теперь крутым юнец предлагает ей вариант “размена”: она подписывает бумагу, где отказывается от всяких претензий на его отцовство, тогда он забирает ее с ребенком — из страшной нищеты — в Москву, снимает им квартиру и помогает деньгами.
“Только надо сначала подписать эту бумагу. Чтобы потом в суде никаких косяков не возникло.
Я говорю — в каком суде?
Он говорит — ну, вдруг ты захочешь со мной судиться. Насчет того, что я Сережкин отец.
Я смотрю на него и говорю — так ты и есть его отец.
А он говорит — я знаю. Но только это не важно.
Я говорю — как это не важно? Он же твой сын.
Он говорит — я знаю” (рассказ “Жанна”).
