Ой, а лучше уж в прилуп, чем опилок исть, как в войну.
В школу ходила. Учитель у нас был старый старик. Придем. Он зевнет: «Ой, робята, что-то голова у меня болит. Давай не будем сегодня учиться». Мы и не станем учиться. Пойдем бегать. Начальну школу кончила, стала в город ходить. Бабка испечет мне на неделю вон этаку, с ладонь, лепешку — я и потопала. В четвертом классе два года сидела. В пятом три. А потом бросила. Ума нет, дак ушла в няньки.
Тут лесозаготовки приспели.
Мы там с мужиками в одной бане мылись.
Первый раз срамно было. Но мужики у нас хорошие.
— Давай, говорят, девки. Лезьте в угол. Чего мы у вас не видали.
Не обижал никто.
Ну, кончилась война. Дальше всяко-разно было. Работали так, что спать ложилась на голую лавку, под голову полено, рядом с лавкой ведро, а в нем будильник. Это чтоб на утренню дойку не проспать.
Потом отдали меня за Гешку, Пешина сына. Пеша сосватал. Привел из нашей деревни в райцентр корову и меня. Гешке семнадцать было, а мне уж тридцать весен.
Гешка на спор мешок соли на голове поднял. С той поры начались у него помутнения. Хотя други люди говорили, что на самом деле Пешина зазноба Клаше, жене Пешиной, в чашку с вином шепнула. Правда ли, нет ли — этого я не ведаю. Так иль не так, а больной он сделался, хозяин-от мой. Но здоровый был Генька! Мужики на стройке вчетвером бревно за вершину тащат, а он один у комля стоит. А раз у соседей все до единого стекла высадил. Так его три наряда милиции забирать приходило. Он хороший, Генюшка. В больницу его на два месяца увезут, дак он потом полгода лучше лучшего. И ноги еле переставлят. А выпил стакан — и опять зашаяло. То подслушивают его. Надо проводку рвать. То подсматривают за ним. Давай перегородки везде колотить.
При родителях он еще туда-сюда — держался, словом. А как померли…
Совсем Гешка с головой весь измучился. Да и я с ним тоже. Раз уксусу выпил. Глотку сжег, а внутрях как-то обошлось. Другой раз таблеток нажрался — ничего. А третьего разу пошла я на работу. На кухне больничной была, врачиха-соседка пристроила. Смена в пять утра начиналась. Время полпятого утра. Он сидит в зале, ножом себя в пузо тычет. «Прощай, — говорит, — Нюра!» Прихожу, лежит в кровище, дергается еще. Я сходила к соседям в баню, вымылась, чаю напилась. Прихожу. Мать ети! Живой. Пришлось «скорую» вызывать. Откачали.
Детей — нельзя. Был сынок — Господь прибрал. Больной Сашенька родился. Прожил два года, а не научился не то что вставать, а и на бок поворачиваться. Орал так, что всей улицей качали.
Еще до Сашеньки к соседям я прибилась. Через огород врачи жили. Стала им помогать. Ребятишек у них двое было, так я лет шошнадцать к ним и ходила, пока не уехали. То с маленькими повожусь, то печки истоплю, то полы вымою. А больше-то —душой отдыхала.
Работала, конечно, тоже. И в магазине уборщицей. И на кухне судомойкой. Но эта работа с фермой в сравненье нейдет. Не-ет.
А с Генькой так мы и жили. То тихо-мирно, то горе-горевали. Глядь, дело к старости. Не те уж развороты. У Гешки здоровье сдавать стало. Поговорили мы с врачихой. Изладили справку. И забрали Геннадия в дом для этих. Хроников. Плакал, бедный, как уезжал. «Нюра, прости… Нюра, оставь… Хорошо вести буду!» Да куды мне его. Там он теперь. А я одна. Наська от недавно объявилась. Топерича иногда наведывается. Если денег нать. А не нать, так не наведывается. В городе сучит.
Анна сидела за столом с важностью и спокойствием министра иностранных дел.
И слушала историю Моли.
— У родоков поначалу все хорошо складывалось.
Мать отсюда в Москву сорвалась. Замуж там вышла. Она ведь грамотная у меня, умная, хоть сейчас и чучело с грязной тряпкой. Ну и, короче, забеременела.
Забеременела она, значит. Время рожать. А тут отец чего-то пить стал. Говорят, матери моей тоже кто-то усуропил, навроде Пешиной сударки. Жили они вроде нормально. Комната в общежитии. Работали на заводе. Даже деньги получали. Это в начале-то девяностых, прикинь? Чего еще?
Но забухал батя. Мать переживала. Не знаю, как чего, но родила она нас — и сама чуть не померла. Кровотечение сильное.
— Кого — нас? — не поняла Анна.
— Ну меня и сестру, кого еще? Нас двое было. Сестра умерла, а я — нет.
С отцом после этого — по нулям. Все собрала, меня в охапку — и обратно в Воронье Поле. Сбылась мечта идиота.
— Пошто так-то? — укоризненно покачала головой Анна.
— Ну а как еще сказать? Работы никакой. Денег нет. Квартира у черта на куличках. Устроилась кое-некое уборщицей. Соседи одежду детскую, какая была, нам отдавали, будто нищим. Да нищие мы и были. Век не забыть. Сядем пустой чай пить. Мамка мне: «Сходи к соседям, песочку попроси».
— Ходила?
— Ходи-ила. Куда деваться. Песочку… Хлебушка… Косточек…
Садик плохо помню. Дразнили за лохмотья — это да, это как-то отложилось. Зато пожрать можно было. Потом — школа. А я к тому времени поняла, что, если хочешь выжить, бей первой. В школе меня уж никто не трогал.
