Мы трясуче сползали по стенам, он улыбался добрыми губами и подставлял маме шутливо вздутую щеку. Как он проделывал это, с бумагой? Конечно, он доставал ее, только если написанное им совпадало со сказанным мамой. Нехитрый фокус, но тогда — из разряда непознаваемого.
Хлопала дверь, мы срывались к окну — ждать, пока из-за угла покажется фигурка в ханориковой шапке, с прямоугольничком дипломата в руке, и деловито начнет удаляться к аллее.
У входа в аллею, где тополя вдоль тротуара стремились в перспективу, размываясь в темноте утра, фигурка вдруг останавливалась и махала нам рукой. Мы сумасшедше размахивали в ответ.
Фигурка скрывалась за деревьями, но мы еще не шли есть — мы ждали самого лучшего, главного момента за утро.
Проходили минуты. Я беспокойно танцевал у окна и морщил начавшие деформироваться близорукостью глаза, сжимал и плющил пальцами глазные яблоки до расслоения мира и радужных звезд, и:
— Вон, вон он! — кричала сестра и махала. — Видишь, слепуха? — ей было важно, чтобы и я видел: забыты испорченные тетрадки…
И мне казалось, что я тоже вижу точку на выходе из аллеи, у белесо победившего тьму фонаря, — на миг остановившуюся точку, взмахнувшую пылинкой-рукой.
...Мама просыпается раньше меня, но не выпускает полоску света в коридор; она скулит внутри ванны, внутри клетки моей груди, когда я открываю глаза. Мне двадцать семь, сегодня мне нужно на Салырское — поправить могилу уснувших чудес.
MY SISTER’S NAME…
— My sister’s name is Liliya. She is fifteen years old. She is a pupil, — чеканил я на уроках английского под одобрительные кивки Евгении Жоржевны.
В первый год изучения языка я был лучшим. Мне даже удалось постичь разницу между определенным и неопределенным артиклем, что давало все шансы на дальнейшую карьеру переводчика во Владике. Оттуда я буду гонять японские машины, независимо выставив локоть в открытое окно и дымя «Мальборо».
Топик о сестре я начинал бойко, с небрежностью коренного жителя Альбиона. Но на фразе «She can’t draw, but she like read and write» я срезалсяи неизменно произносил «she like ri dand write».
Фраза, сдобренная безупречным английским произношением, звучала шикарно на русский слух,но на Евгению Жоржевну действовала как скрип по стеклу.
— Женя! Ты твердишь бессмысленно. Разбивай на слова, проговаривай, переводи про себя. Read! And! Write! Все сначала! Once more.
