Негромким гулом отзывался дружный топот курсантских ног во всем здании Владимирского Бронетехнического и приглушенный дисциплинированный шум многоголосья молодых парней, собравшихся постигать премудрости военного дела. Солодин еще раз обозрел ряды стриженых голов, протянувшиеся перед ним. Светлые, темные, русые, черные, под ними сверкали глаза, так же разнообразнейшего света, отражающие едва ли не весь спектр радуги, но одинаково заинтересованные.
На его лекции всегда приходили раньше, чем на остальные, Семен Маркович требовал как минимум трехминутного опережения, чтобы, как он говорил, "молодецкая удаль из головы успела выветриться". А пока удаль выветривалась, Солодин еще раз оценивал предстоящий урок, перебирал в памяти примеры и проверял общий план.
После того памятного разговора с Черкасовым и особенно после объяснения с Феликсом и Верой он словно переродился. Солодин собрал в кулак всю волю и просто запретил себе вспоминать и сожалеть о былом. Прошлое было и закончилось. Оно было славным и почетным, но теперь его ждало будущее, совершенно новое, неизведанное, отчасти пугающее неизвестностью и новизной, но оттого по-своему крайне увлекательное.
Время командовать прошло, пришло время учить, так он сформулировал для себя ближайшую цель и подчинил ей всего себя, без остатка. Это было тяжело, для человека, привыкшего на равных говорить с генералами (и даже одним маршалом). Тому, кто железной рукой управлял полутора десятками тысяч человек, было трудно, очень трудно привыкать к тому, что на ближайшие годы его амбиции ограничены учебниками, программами и от силы несколькими десятками зеленых юнцов.
Но он привыкал, находил в этом свои достоинства, а одним из главных был долгожданный мир в семье. Жена, поняв и увидев, что муж смирился с новым положением и начал строить новую жизнь, расцвела. А Солодин, наконец, понял, под каким тяжелым прессом находилась Вера, пока он переживал свои метания.
Его можно было назвать счастливым человеком. А если в ночных видениях Солодину являлись призраки совсем недавнего прошлого, соблазняющие и увлекающие, так на то они и призраки, чтобы манить и увлекать…
- Итак, товарищи, приступим. Сегодня мы поговорим о…
В дверь аудитории постучали трижды, размеренно и громко. Не столько спрашивающе, сколько предупреждающе. Сразу же дверь открылась и - невиданное дело! - в аудиторию заглянул - не вошел, а именно заглянул! - Сергей Викторович Черкасов.
- Сидите, товарищи курсанты, - кивнул он вскочившим как один юношам, опережая готовое дружным хором вырваться из могучих глоток "Здражлав!". - Семен Маркович, позвольте вас на минуту.
- Учебники открывайте, страница сто тринадцать, вернусь - будем обсуждать, - деловито сказал Солодин, вставая.
- Семен Маркович, вещи не забудьте, - произнес Черкасов с непонятной интонацией, не то сожалением, не то осуждением. А может и скрытой печалью.
Аудитория обмерла.
С вещами…
В гробовом молчании в голове Солодина билась одна единственная мысль: "Вот и мое время пришло". Но Солодин прожил слишком долгую и сложную жизнь, чтобы показать хотя бы тень растерянности и страха, охвативших его. Все, что он думал, осталось лишь в его голове, на лице он сохранил выражение вежливого удивления…
- Так точно, товарищ генерал-лейтенант, - кивнул он, - сейчас буду.
Все в том же молчании он собрал портфель, больше всего боясь, что руки дрогнут, или какая-либо из бумаг застрянет и ее придется пихать внутрь с усилием, сминая и, показывая истинные чувства, как это обычно бывает в такие минуты. Но все обошлось. Тетради, конспект и учебные указания скользнули в утробу портфеля как по маслу.
- Ну что, товарищи курсанты, - сказал Солодин, - до встречи.
- До встречи, товарищ полковник, - дружно ответили ему, вразнобой, совсем не по-уставному. И в этом разнобое сильных молодых голосов Солодин услышал лучшую для себя награду за сделанный выбор. Он услышал не радость, не любопытство, но печаль и надежду молодых парней на его возвращение.
И уже на пороге он неожиданно подмигнул им всем, тихо проговорив:
- Давайте, парни. Не халтурьте тут без меня.
Ручка чемоданчика чуть проскальзывала во вспотевшей ладони. Солодин мимолетно удивился, почему его не встретили сразу на выходе из класса. Так не пойдет, подумал он. Отошел к окну, поставил на широкий подоконник портфель, тщательно вытер ладони носовым платком. Прошептал в пространство: "Я Черного Шейха не боялся, "Звенящего" Карлоса не боялся, вас и подавно не буду", одернул форму, выпрямился до хруста в позвонках, до звенящего напряжения в шее и, чеканя жесткий шаг, проследовал в кабинет Черкасова.
Тот был не один, но совсем не в том обществе, которого ожидал Солодин.
- Вот, Семен Маркович, по вашу душу из самой Москвы, - сказал Черкасов, указывая на единственного кроме него человека, присутствовавшего в кабинете, - Думаю, вы знакомы.
- Так точно, знакомы, - отозвался Солодин, хмуро глядя на московского гостя и лихорадочно соображая, что к чему.
