Следующую ночную беседу Паля начинает торжественно: “В две тыщи первом годе, весной, Сашенька приезжал”. Палю от счастья чуть кондратий не хватил. Сашенька красивый, загорелый, в белом плаще до пят, его дед такие же любил, но обязательно — с шарфиком. Паля, бедная, как обезумела — бросилась в укромное место, документы ему на квартиру, завещание: “Бери, Сашенька, солнышко мое ненаглядное, все — твое, все — цело!”
А Сашенька смеется:
— У меня, Паля, теперь таких квартир по всему свету раскидано, что грибов в лесу. Живи, пока живется! Может, заеду еще.
Прошел по комнатам, книжки потрогал, двери, шкафы, обнял Палю, поцеловал в макушку и ушел — его внизу машина ждала. Адресок, правда, оставил, но какой-то непонятный, не по-нашему. Завещание взял. И слава богу.
— И снова мы с Нюсечкой одни остались, снова — Сашеньку ждать.
Долго сидим молча. Вдруг Паля вспоминает что-то, краснеет, хихикает:
— А тут… слышь… мужик один. Леней звать. Из Витебска. В жилконторе нашей работает. Давай, говорит, бабуся, я на тебе женюсь. Будешь со мной жить? Я хороший! В мои-то годы… Срам какой, а?
Паля смеется долго, кокетливо.
<p><strong>Вариации на тему элегий к Максиму</strong></p>
Черных Наталия Борисовна — поэт, прозаик, эссеист. Родилась в городе Челябинск-65 (ныне Озёрск), в семье военнослужащих. С 1987 года живет в Москве. Окончила библиотечный техникум, работала по специальности. Автор нескольких поэтических книг. См. в нашем журнале рецензию Олега Дарка на последний сборник стихов Наталии Черных “Камена” (“НМ”, 2008, № 2).
В “Новом мире” печатается впервые.
Максиму, Олегу, Сергею
Первая
Бездна многоречивая сохраняет источники лучше,
чем архив, находящийся на содержанье правительства, тем более
в отдалённое время, когда мартовский снег лип,
как небо створоженное, к лаврской ограде,
а разноцветные лампады играли, вися над площадкой,
возвышенной целым пространством, с ковчежцем внутри.
Ограниченность и беспредельность — сёстры.
Что нам теперь, в этой бездне многоречивой, может привидеться:
сны о возвышенном, эти побеги надежды — не всё ли в них ложь,
подумай… Много ли проку в том знании,
что человек повреждён от рожденья; он кричит,
нечеловечески страшно кричит, подносимый к Святым Дарам,
а может ли это служить запрещением к ним подходить —
не вопрос, и не может.
Но человек повреждён, а кроме того, наделён волей и разумом,
так говорили оба Тарковских, ведь в них отобразилось небо
накануне исхода из свалки небытия, разность воды и воды.
Неразъяснимая внятность и боль возвращения —
