Интуиция не подвела: оказию до Варадеро пришлось ждать еще полтора часа. Мимо то и дело проносятся автобусы фирмы «Транстур», груженные западниками-леваками. На это бензин всегда найдется: тур в Варадеро оплачен твердой валютой. Напротив автобусной остановки — большой портрет Гевары и девиз: «Твой пример жив, и твои идеи не будут забыты». Есть время поразмышлять на эту тему. Да, Куба — это не концлагерь в чистом виде: газовых камер и печей здесь нет. Но зато не прекращается ежедневная пытка: в социалистической «топке» ежечасно, ежеминутно сгорают нервные клетки, попусту растрачивается здоровье, в борьбе за лимитную пайку уходит жизнь.
В 2000 году здесь отдыхала чета Путиных. После Северной Кореи Куба стала второй страной оставшегося соцлагеря, которую посетил российский лидер. Для отдыха гостям была предоставлена одна из лучших правительственных резиденций — «Лагидо», излюбленное место отдыха кубинской партэлиты. В качестве отпускного развлечения Фидель предложил Путину поохотиться в его компании на хищных акул. Но наш лидер выбрал более мирный вид рыбалки на яхте.
Иностранцы, отдыхающие на пляжах Варадеро, живут в гостиницах на полном пансионе. Но иногда им хочется выпить на набережной стаканчик прохладительного «рефрешко». К их услугам — бары, кафе, где цены обозначены в долларах: перед цифрой — латинская S с двумя вертикальными чертами. Интересно, как питается в этой резервации для белых местная хозобслуга? На отшибе, среди хибар, нахожу будку с «рефрешко». Цена в песо: S, перечеркнутая одной палочкой. Беру бутерброд и протягиваю плату. Хмурый продавец отказывается принимать кубинские дензнаки: с тебя доллары!
— Почему? Я — руссо, совето!
Но ему плевать на «классовую солидарность»: давай доллары!
— Амиго! Ты — трабаходор (труженик, рабочий) и я — трабаходор!
В глазах торговца — ненависть к «шибко грамотному», но не будет же он на глазах у всех вырывать у меня из рук «законную пайку»! Он швыряет монеты в ящик и в сердцах бросает: «Совето! Да у вас в России капитализм!»
Я молчу, а про себя думаю: может быть, злость оттого, что в 20 километрах от Варадеро в начале 90-х был массовый исход беженцев на «подручных плавсредствах» во Флориду, а он не успел свалить вместе со всеми? Теперь-то катера-перехватчики дежурят день и ночь и «в случае чего» открывают огонь на поражение…
А может быть, продавец «делает жизнь» с вождя? В ноябре 1940 года молоденький Фиделито отправил письмо аж самому президенту Франклину Рузвельту с поздравлением по поводу переизбрания на третий срок. «Я еще ребенок, — писал двенадцатилетний Кастро, — но я очень много думаю… Если можно, пришлите мне в письме американскую зеленую десятидолларовую купюру, потому что я не видел американской десятидолларовой купюры, и мне хотелось бы получить ее». По понятиям нынешних кубинских спецслужб, это была попытка «измены родине через намерение». Тем более, что шустрый пацан в постскриптуме предложил, что если Рузвельту нужно железо для постройки кораблей, то он покажет ему крупнейшие железные рудники. Президент ответил кратко, а денег юному «агенту-инициативнику» не прислал.
Маленькая комнатка, 8 рядов стульев, стол посредине, на нем свеча, — дальше комнатка с мягким ковром, с кушеткой и тремя большими креслами — там темно.
Это петербургская «Вольфила» — Вольное Философское Общество — любимое место Андрея Белого, Блока. Первое место, с которого послышалось огненное благовествование о «12-ти».
Основатели этого общества — А. Белый, Блок, Штейнберг, Иванов-Разумник, Константин Эрберг. Каждый понедельник устраиваются здесь собрания.
Первый понедельник, как я приходил, был посвящен Григорьеву. Кудластая толстая фигура с очками, лицо добродушное, ворчливое в губах, — это тот, кто на каждом понедельнике ругает докладчиков.
Выручали Блока за «12» там же. Это самый старый член «Вольфилы».
«„Вольфила“ идет!» — всегда встречает его Иванов-Разумник.
Григорьев читал новый роман Бурже и разбирал его так беспорядочно, таким скрипучим голосом, что почти нельзя ничего разобрать.
Добродушно улыбались члены и слушали — что-то улавливая.
Бледный молодой человек с черно-огненными глазами сел около меня. Сидел неподвижно, только тихая рука подносила ко рту папироску — и опускала огонек. Это был Арон Захарович Штейнберг. У меня как раз было приглашение к нему от «Передвиж<ного> театра» на открытие зимнего сезона. Я сунул ему в руку пригласительный билет. Шепотом мы объяснились, и в шепоте нежно он закрепил встречу крепким пожатием руки.
«Вы попали к нам так неудачно, — сказал он, — докладчик-то не очень…»
