У меня самого давным-давно случился довольно неприятный случай, связанный с пьянкой. Еще в школе весь наш класс пригласили сниматься на Одесскую киностудию. Фильм о школе. Как обычно, ни грамма правды о жизни подростков. Въехали мы большой толпой в гостиницу “Экран”, расселились по номерам. Меня, как назло, поселили в номер с педагогом Н. Н. На второй, кажется, день мы купили очень много водки. Очень много — это для нас было две бутылки на восьмерых. Закуски не было. Несколько баранок — и все. Стояли в номере между кроватями, переминаясь с ноги на ногу, и через силу вливали в себя алкоголь. Хрустели баранками. Кашляли от крошек, попавших не в то горло. Опьянели мгновенно. Да так, что стали падать. На пути к туалету образовалась очередь. Причем все люди в этой очереди стояли на четвереньках. Когда я оказался напротив унитаза, я услышал злой голос.
— Где ключи? — спросил Н. Н.
— Спроси у Н. Н., — ответил я, и меня немедленно вывернуло наизнанку.
Но это еще не все. Н. Н. послал меня вниз к кастелянше за ключами. Уж не знаю, что я там кастелянше внизу говорил, только закончилась вся эта история для меня плачевно. Наутро я проснулся в своем номере. Еле встал с кровати (здравствуй, головная боль) и поплелся на сбор съемочной группы на Одесской киностудии. Там педагог Н. Н. зачитал официальную бумагу. В бумаге было сказано, что съемочная группа фильма в моих услугах больше не нуждается. Я оказался козлом отпущения. В итоге все мои одноклассники на два месяца оставались развлекаться в Одессе, а я отправлялся домой, в душную Москву. Поезд Одесса — Москва отходил в день моего рождения. Я уезжал, обидевшись на весь белый свет. Думаю, до конца эта обида не прошла. Никто из друзей-одноклассников не пошел меня провожать. Только один Копальский, с которым мы и не дружили вовсе, довез меня до вокзала и помахал мне рукой.
Копальского люблю до сих пор. Высокий, статный брюнет, он уже в седьмом классе разбирался в политике и использовал в своей речи довольно сложные слова. Он единственный, кто был со мной в ту трудную минуту. Иногда кажется, что добро забывается слишком быстро. На самом деле — нет, не забывается.
