Теперь у русского читателя достаточно материала, чтобы составить более или менее полное представление о творчестве нового нобелевского лауреата. Яснее становится и родословная Кутзее, из романа в роман развивающего и трансформирующего ключевые мотивы европейского модернизма. Наиболее очевидные его предшественники — это Кафка и Беккет (к последнему возводил литературную генеалогию будущего нобелиата Бродский, выступая в 1991 году на Нобелевском юбилейном симпозиуме Шведской академии: “Подумайте — ибо это великие дни южноафриканской литературы — о Дж. М. Кутзее, одном из немногих, если не единственном прозаике, пишущем по-английски, который целиком воспринял Беккета”. Однако даже на фоне европейской модернистской традиции произведения Кутзее выделяются непроявленностью смысла, открытостью самым разным интерпретациям, что становится особенно заметно по контрасту с внешней притчеобразностью его манеры (нобелевская лекция Кутзее своим обнаженным аллегоризмом и библейскими аллюзиями походит на пуританскую проповедь и заставляет вспомнить о Джоне Беньяне).
Путь Кутзее — это путь от абстрактности ранних вещей к жизнеподобию поздних. Но — еще один парадокс — самая абстрактная из его книг, “В ожидании варваров”, оказывается одновременно самой ясной и простой, а самая “реалистическая”, “Бесчестье”, — самой непрозрачной.
Название романа “В ожидании варваров” заимствовано из одноименного стихотворения Константиноса Кавафиса, мотив постоянного ожидания таинственного врага отсылает к роману Дино Буццати “Татарская пустыня”. С Буццати Кутзее роднит и то, что сама тема противостояния “двух враждебных рас” оказывается в итоге вовсе не основной: и там и там значим один лишь главный герой, все остальное — декорации.
