Но ключом к роману, конечно, является не столько сюжетный, сколько символический уровень, выстроенный вокруг семантики зрения. Мотив искаженного зрения возникает в тексте практически с первой строчки, когда внимание повествователя фокусируется на темных очках полковника Джолла (позже эта метафора станет еще отчетливей — в романе промелькнет солдат, “глядящий вперед сквозь осколок закопченного стекла, который он прилепил к палочке и, подражая предводителю отряда, держит перед глазами”). У подобранной судьей девушки из варварского племени обожжены глаза. Самого судью преследует видение лица без черт, да и себя он ощущает “огромным темным пятном”.
С очками полковника, впрочем, связан и еще один важный мотив романа — мотив двойничества. “Охваченный ужасом, я вижу перед собой… лицо, прикрытое маской двух черных стеклянных стрекозиных глаз, из которых на меня смотрит не встречный взгляд, а лишь мой собственный, дважды повторенный образ”, — говорит судья, впервые понимающий свою неразрывную связь с Джоллом. Об осознании этой связи, об обретении истинного зрения и написан роман Кутзее. Если в начале герой отшатывается от открывшейся ему правды — “Я должен доказать, что между мной и полковником Джоллом лежит пропасть! Я не желаю страдать за содеянные им преступления!”, — то ближе к финалу, уже побывав в руках палачей, он понимает наконец, в чем состоит его истинная вина: “Хотя мне нравилось думать иначе, я вовсе не был этаким добродушным любителем удовольствий, прямой противоположностью холодному и жестокому полковнику Джоллу. Я был олицетворением лжи, которой Империя тешит себя, когда в небе ни тучки, а он — та правда, которую заявляет Империя, едва подуют грозные ветра. Я и он — две ипостаси имперского правления, не более того”.
Итак, судья воздает должное своему врагу, делит с ним общую вину, судит уже не окружающих, а самого себя (сама профессия главного героя, конечно, тоже выбрана не случайно). Тем не менее он осознает, что находится только в начале пути. Автор оставляет его в тот момент, когда он ощущает себя “человеком, что давным-давно заблудился, но упрямо тащится по дороге, которая, возможно, не приведет его никуда”.
